ди дома, а бродяжке все
равно бродить, и он примет святое крещение, и исправится, и в люди выйдет, -
говорил священник; а тем временем перекличка окончилась, и ундер, взяв под
уздцы лошадь, дернул телегу с больными к казарменному крыльцу, по которому
длинною вереницею и поползли малолетние рекруты, тянувшие за собою сумочки и
полы неуклюжих шинелей. Я стал искать глазами моего Овцебыка; но его не
было. Не было его и к ночи, и на другой, и на третий день к обеду. Послали
мальчика на квартиру Василия Петровича, где он жил с семинаристами, - и там
его не бывало. Маленькие семинаристики, с которыми жил Овцебык, давно
привыкли не видать Василия Петровича по целым неделям и не обращали никакого
внимания на его исчезновение. Челновский тоже нимало не беспокоился.
- Придет, - говорил он, - бродит где-нибудь или спит во ржи, и ничего
больше.
Нужно знать, что Василий Петрович, по собственному его выражению, очень
любил "логовища", и логовищ этих у него было довольно много. Кровать с
голыми досками, стоявшая на его квартире, никогда долго не покоила его тела.
Только изредка, заходя домой, он улаживался на нее, делал мальчикам
неожиданный экзамен с каким-нибудь курьезным вопросом в конце каждого
испытания, и затем кровать эта опять стояла пустою. У нас он спал редко, и
обыкновенно или на крыльце, или если с вечера заходил горячий разговор, не
доконченный к ночи, то Овцебык ложился на полу между нашими кроватями, не
позволяя себе подостлать ничего, кроме реденького половика. Утром рано он
уходил или в поле, или на кладбище. На кладбище он бывал всякий день.
Придет, бывало, уляжется на зеленой могиле, разложит перед собою книгу
какого-нибудь латинского писателя и читает, а то свернет книгу, подложит ее
под голову да смотрит на небо.
- Вы - жилец могил, Василий Петрович! - говорили ему знакомые
Челновского барышни.
_ Глупости говорите, - отвечал Василий Петрович.
- Вы - упырь, - говорил ему бледный уездный учитель, прослывший за
литератора с тех пор, как в губернских ведомостях напечатали его ученую
статью.
- Глупости сочиняете, - отвечал Овцебык и ему и опять отправлялся к
своим покойникам.
Чудачества Василия Петровича приучили весь небольшой кружок его
знакомых не удивляться ни одной его выходке, а потому никто и не удивился
его быстрому и неожиданному исчезновению. Но он должен же был возвратиться.
Никто и не сомневался, что он возвратится: вопрос был только в том, куда он
скрылся? где он скитается? что его так раздражало и чем он врачует себя от
этих раздражений? - это были вопросы, разрешение которых представляло для
моей скуки довольно большой интерес.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Прошло еще три дня. Погода стояла прекрасная. Могучая и щедрая природа
наша жила полною своею жизнью. Было новолунье. После жаркого дня наступила
светлая, роскошная ночь. В такие ночи курские жители наслаждаются своими
курскими соловьями: соловьи свищут им напролет целые ночи, а они напролет
целые ночи их слушают в своем большом и густом городском саду. Все, бывало,
ходят тихо " молчаливо, и лишь только одни молодые учители жарко спорят "о
чувствах высокого и прекрасного" или о "дилетантизме в науке". Жарки бывали
эти громкие споры. Даже в самые отдаленные куртины старого сада, бывало,
доносятся возгласы: "это дилемма!", "позвольте!", "a priori рассуждать
нель
равно бродить, и он примет святое крещение, и исправится, и в люди выйдет, -
говорил священник; а тем временем перекличка окончилась, и ундер, взяв под
уздцы лошадь, дернул телегу с больными к казарменному крыльцу, по которому
длинною вереницею и поползли малолетние рекруты, тянувшие за собою сумочки и
полы неуклюжих шинелей. Я стал искать глазами моего Овцебыка; но его не
было. Не было его и к ночи, и на другой, и на третий день к обеду. Послали
мальчика на квартиру Василия Петровича, где он жил с семинаристами, - и там
его не бывало. Маленькие семинаристики, с которыми жил Овцебык, давно
привыкли не видать Василия Петровича по целым неделям и не обращали никакого
внимания на его исчезновение. Челновский тоже нимало не беспокоился.
- Придет, - говорил он, - бродит где-нибудь или спит во ржи, и ничего
больше.
Нужно знать, что Василий Петрович, по собственному его выражению, очень
любил "логовища", и логовищ этих у него было довольно много. Кровать с
голыми досками, стоявшая на его квартире, никогда долго не покоила его тела.
Только изредка, заходя домой, он улаживался на нее, делал мальчикам
неожиданный экзамен с каким-нибудь курьезным вопросом в конце каждого
испытания, и затем кровать эта опять стояла пустою. У нас он спал редко, и
обыкновенно или на крыльце, или если с вечера заходил горячий разговор, не
доконченный к ночи, то Овцебык ложился на полу между нашими кроватями, не
позволяя себе подостлать ничего, кроме реденького половика. Утром рано он
уходил или в поле, или на кладбище. На кладбище он бывал всякий день.
Придет, бывало, уляжется на зеленой могиле, разложит перед собою книгу
какого-нибудь латинского писателя и читает, а то свернет книгу, подложит ее
под голову да смотрит на небо.
- Вы - жилец могил, Василий Петрович! - говорили ему знакомые
Челновского барышни.
_ Глупости говорите, - отвечал Василий Петрович.
- Вы - упырь, - говорил ему бледный уездный учитель, прослывший за
литератора с тех пор, как в губернских ведомостях напечатали его ученую
статью.
- Глупости сочиняете, - отвечал Овцебык и ему и опять отправлялся к
своим покойникам.
Чудачества Василия Петровича приучили весь небольшой кружок его
знакомых не удивляться ни одной его выходке, а потому никто и не удивился
его быстрому и неожиданному исчезновению. Но он должен же был возвратиться.
Никто и не сомневался, что он возвратится: вопрос был только в том, куда он
скрылся? где он скитается? что его так раздражало и чем он врачует себя от
этих раздражений? - это были вопросы, разрешение которых представляло для
моей скуки довольно большой интерес.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Прошло еще три дня. Погода стояла прекрасная. Могучая и щедрая природа
наша жила полною своею жизнью. Было новолунье. После жаркого дня наступила
светлая, роскошная ночь. В такие ночи курские жители наслаждаются своими
курскими соловьями: соловьи свищут им напролет целые ночи, а они напролет
целые ночи их слушают в своем большом и густом городском саду. Все, бывало,
ходят тихо " молчаливо, и лишь только одни молодые учители жарко спорят "о
чувствах высокого и прекрасного" или о "дилетантизме в науке". Жарки бывали
эти громкие споры. Даже в самые отдаленные куртины старого сада, бывало,
доносятся возгласы: "это дилемма!", "позвольте!", "a priori рассуждать
нель