зя", "идите индуктивным способом" и т. п. Тогда у нас еще спорили о
подобных предметах. Теперь таких опоров не слышно. "Что ни время, то и
птицы, что ни птицы, то и песни". Теперешнее русское среднее общество отнюдь
не похоже на то, с которым я жил в Курске в эпоху моего рассказа. Вопросы,
занимающие нас теперь, тогда еще не поднимались, и во множестве голов
свободно и властно господствовал романтизм, господствовал, не предчувствуя
приближения новых направлений, которые заявят свои права на русского
человека "и которые русский человек, известного развития, примет, как он
принимает все, то есть не совсем искренно, но горячо, с аффектациею и с
пересолом. Тогда еще мужчины не стыдились говорить о чувствах высокого и
прекрасного, а женщины любили идеальных героев, слушали соловьев, свиставших
в густых кустах цветущей сирени, и всласть заслушивались турухтанов,
таскавших их под руку по темным аллеям и разрешавших с ними мудрые задачи
святой любви.
Мы пробыли с Челновским в саду до двенадцати часов, много хорошего
слышали и о высоком и о святой любви и с удовольствием улеглись в наши
постели. Огонь у нас был уже погашен; но мы еще не спали и лежа сообщали
друг другу свои вечерние впечатления. Ночь была во всем своем величии, и
соловей под самым окном громко щелкал и заливался своею страстною песнью. Мы
уже собирались пожелать друг другу покойной ночи, как вдруг из-за забора,
отделявшего от улицы садик, в который выходило окно нашей спальни, кто-то
крикнул: "Ребята!"
- Это - Овцебык, - сказал Челновский, быстро подняв голову с подушки.
Мне показалось, что он ошибся.
- Нет, это Овцебык, - настаивал Челновский и, встав с постели,
высунулся в окно. Все было тихо.
- Ребята! - опять крикнул под забором тот же самый голос.
- Овцебык! - окликнул Челновский.
- Я.
- Иди же.
- Ворота заперты.
- Постучись.
- Зачем будить. Я только хотел узнать, не спите ли?
За забором послышалось несколько тяжелых движений, и вслед за тем
Василий Петрович, как куль с землею, упал в садик.
- Экой чертушко! - сказал Челновский, смеясь и смотря, как Василий
Петрович поднимался с земли и пробирался к окну сквозь густые кусты акации и
сирени.
- Здравствуйте! - весело проговорил Овцебык, показавшись в окне.
Челновский отставил от окна столик с туалетными принадлежностями, и
Василий Петрович перенес сначала одну из своих ног, потом сел верхом на
подоконник, потом перенес другую ногу и, наконец, совсем явился в комнате.
- Ух! уморился, - проговорил он, снял свое пальто и подал нам руки.
- Сколько верст отмахал? - спросил его Челновский, ложась снова в свою
постель.
- В Погодове был.
- У дворника?
- У дворника.
- Есть будешь?
- Если есть что, так буду.
- Побуди мальчика!
- Ну его, сопатого!
- Отчего?
- Пусть спит.
- Да что ты юродствуешь? - Челновский громко крикнул: - Моисей!
- Не буди, говорю тебе: пусть спит.
- Ну, а я не найду, чем тебя кормить.
- И не надо.
- Да ведь ты есть хочешь?
- Не надо, говорю; я вот что, братцы...
- Что, братец?
- Як вам пришел проститься.
Василий Петрович сел на кровать к Челновскому и взял его дружески за
колено.
- Как проститься?
- Не знаешь, как прощаются?
- Куда ж это ты собрался?
подобных предметах. Теперь таких опоров не слышно. "Что ни время, то и
птицы, что ни птицы, то и песни". Теперешнее русское среднее общество отнюдь
не похоже на то, с которым я жил в Курске в эпоху моего рассказа. Вопросы,
занимающие нас теперь, тогда еще не поднимались, и во множестве голов
свободно и властно господствовал романтизм, господствовал, не предчувствуя
приближения новых направлений, которые заявят свои права на русского
человека "и которые русский человек, известного развития, примет, как он
принимает все, то есть не совсем искренно, но горячо, с аффектациею и с
пересолом. Тогда еще мужчины не стыдились говорить о чувствах высокого и
прекрасного, а женщины любили идеальных героев, слушали соловьев, свиставших
в густых кустах цветущей сирени, и всласть заслушивались турухтанов,
таскавших их под руку по темным аллеям и разрешавших с ними мудрые задачи
святой любви.
Мы пробыли с Челновским в саду до двенадцати часов, много хорошего
слышали и о высоком и о святой любви и с удовольствием улеглись в наши
постели. Огонь у нас был уже погашен; но мы еще не спали и лежа сообщали
друг другу свои вечерние впечатления. Ночь была во всем своем величии, и
соловей под самым окном громко щелкал и заливался своею страстною песнью. Мы
уже собирались пожелать друг другу покойной ночи, как вдруг из-за забора,
отделявшего от улицы садик, в который выходило окно нашей спальни, кто-то
крикнул: "Ребята!"
- Это - Овцебык, - сказал Челновский, быстро подняв голову с подушки.
Мне показалось, что он ошибся.
- Нет, это Овцебык, - настаивал Челновский и, встав с постели,
высунулся в окно. Все было тихо.
- Ребята! - опять крикнул под забором тот же самый голос.
- Овцебык! - окликнул Челновский.
- Я.
- Иди же.
- Ворота заперты.
- Постучись.
- Зачем будить. Я только хотел узнать, не спите ли?
За забором послышалось несколько тяжелых движений, и вслед за тем
Василий Петрович, как куль с землею, упал в садик.
- Экой чертушко! - сказал Челновский, смеясь и смотря, как Василий
Петрович поднимался с земли и пробирался к окну сквозь густые кусты акации и
сирени.
- Здравствуйте! - весело проговорил Овцебык, показавшись в окне.
Челновский отставил от окна столик с туалетными принадлежностями, и
Василий Петрович перенес сначала одну из своих ног, потом сел верхом на
подоконник, потом перенес другую ногу и, наконец, совсем явился в комнате.
- Ух! уморился, - проговорил он, снял свое пальто и подал нам руки.
- Сколько верст отмахал? - спросил его Челновский, ложась снова в свою
постель.
- В Погодове был.
- У дворника?
- У дворника.
- Есть будешь?
- Если есть что, так буду.
- Побуди мальчика!
- Ну его, сопатого!
- Отчего?
- Пусть спит.
- Да что ты юродствуешь? - Челновский громко крикнул: - Моисей!
- Не буди, говорю тебе: пусть спит.
- Ну, а я не найду, чем тебя кормить.
- И не надо.
- Да ведь ты есть хочешь?
- Не надо, говорю; я вот что, братцы...
- Что, братец?
- Як вам пришел проститься.
Василий Петрович сел на кровать к Челновскому и взял его дружески за
колено.
- Как проститься?
- Не знаешь, как прощаются?
- Куда ж это ты собрался?