ил Василий Петрович.
- Это дамы, что ли, у тебя паршивые?
- Дамы! Не дамы, а жиды.
- К чему ж ты тут жидов вспомнил?
- А черт их знает, чего они помнятся: у меня мать, да и у них у каждого
есть по матери, и все знают, - отозвался Василий Петрович и, задув свечку, с
трубкою в зубах повалился на половой коврик.
- Это ты еще не забыл?
- Я, брат, памятлив.
Василий Петрович тяжело вздохнул.
- Подохнут, сопатые, дорогой, - сказал он, помолчав.
- Пожалуй.
- И лучше.
- Экое у него и сострадание-то мудреное, - сказал Челновский.
- Нет, это у вас все мудреное. У меня, брат, все простое, мужицкое. Я
ваших чох-мох не разумею. У вас все такое в голове, чтоб и овцы были целы и
волки сыты, а этого нельзя. Этак не бывает.
- Как же по-твоему будет хорошо?
- А хорошо будет, как бог даст.
- Бог сам ничего в людских делах не делает.
- Понятно, что все люди будут делать.
- Когда они станут людьми, - сказал Челновский.
- Эх вы, умники! Посмотришь на вас, будто и в самом деле вы что знаете,
а ничего вы не знаете, - энергически воскликнул Василий Петрович. - Дальше
своего дворянского носа вам ничего не видать, да и не увидать. Вы бы в моей
шкуре пожили с людьми да с мое походили, так и узнали бы, что нечего нюни-то
нюнить. Ишь ты, черт этакой! и у него тоже дворянские привычки, - переломил
неожиданно Овцебык и встал.
- У кого это дворянские привычки?
- У собаки, у Боксы. У кого же еще?
- Какие ж это у ней дворянские привычки? - спросил Челновский.
- Дверей не затворяет.
Мы тут только заметили, что через комнату действительно тянул сквозной
ветер.
Василий Петрович встал, затворил дверь из сеней и запер ее на крючок.
- Спасибо, - сказал ему Челновский, когда он возвратился и снова
растянулся на коврике.
Василий Петрович ничего не отвечал, набил еще трубочку и, закурив ее,
неожиданно спросил:
- Что в книжках брешут?
- В которых?
- Ну, в ваших журналах?
- О разных вещах пишут, всего не расскажешь.
- О прогрессе все небось?
- И о прогрессе.
- А о народе?
- И о народе.
- О, горе сим мытарям и фарисеям! - вздохнув, произнес Овцебык. - Болты
болтают, а сами ничего не знают.
- Отчего ты, Василий Петрович, думаешь, что уж кроме тебя никто ничего
не знает о народе? Ведь это, брат, самолюбие в тебе говорит.
- Нет, не самолюбие. А вижу я, что подло все занимаются этим делом. Все
на язычничестве выезжают, а на дело - никого. Нет, ты дело делай, а не
бреши. А то любовь-то за обедом разгорается. Повести пишут! рассказы! -
прибавил он, помолчав, - эх, язычники! фарисеи проклятые! А сами небось не
тронутся. Толокном-то боятся подавиться. Да и хорошо, что не трогаются, -
прибавил он, помолчав немного.
- Отчего же это хорошо?
- Да все оттого ж, говорю, что толокном подавятся, доведется их в
загорбок бить, чтобы прокашлянули, а они заголосят: "бьют нас!" Таким разве
поверят! А ты, - продолжал он, сев на своей постели, - надень эту же
замашную рубашку, да чтобы она тебе бока не мусоляла; ешь тюрю, да не
морщися, да не ленись свинью во двор загнать: вот тогда тебе и поверят. Душу
свою клади, да так, чтоб видели, какая у тебя душа, а не побрехеньками
забавляй. Людие мой, людие мои! что бы я не сотворил вам?.. Людие мой, людие
мои! что бы я вам не отдал? - Василий Петр
- Это дамы, что ли, у тебя паршивые?
- Дамы! Не дамы, а жиды.
- К чему ж ты тут жидов вспомнил?
- А черт их знает, чего они помнятся: у меня мать, да и у них у каждого
есть по матери, и все знают, - отозвался Василий Петрович и, задув свечку, с
трубкою в зубах повалился на половой коврик.
- Это ты еще не забыл?
- Я, брат, памятлив.
Василий Петрович тяжело вздохнул.
- Подохнут, сопатые, дорогой, - сказал он, помолчав.
- Пожалуй.
- И лучше.
- Экое у него и сострадание-то мудреное, - сказал Челновский.
- Нет, это у вас все мудреное. У меня, брат, все простое, мужицкое. Я
ваших чох-мох не разумею. У вас все такое в голове, чтоб и овцы были целы и
волки сыты, а этого нельзя. Этак не бывает.
- Как же по-твоему будет хорошо?
- А хорошо будет, как бог даст.
- Бог сам ничего в людских делах не делает.
- Понятно, что все люди будут делать.
- Когда они станут людьми, - сказал Челновский.
- Эх вы, умники! Посмотришь на вас, будто и в самом деле вы что знаете,
а ничего вы не знаете, - энергически воскликнул Василий Петрович. - Дальше
своего дворянского носа вам ничего не видать, да и не увидать. Вы бы в моей
шкуре пожили с людьми да с мое походили, так и узнали бы, что нечего нюни-то
нюнить. Ишь ты, черт этакой! и у него тоже дворянские привычки, - переломил
неожиданно Овцебык и встал.
- У кого это дворянские привычки?
- У собаки, у Боксы. У кого же еще?
- Какие ж это у ней дворянские привычки? - спросил Челновский.
- Дверей не затворяет.
Мы тут только заметили, что через комнату действительно тянул сквозной
ветер.
Василий Петрович встал, затворил дверь из сеней и запер ее на крючок.
- Спасибо, - сказал ему Челновский, когда он возвратился и снова
растянулся на коврике.
Василий Петрович ничего не отвечал, набил еще трубочку и, закурив ее,
неожиданно спросил:
- Что в книжках брешут?
- В которых?
- Ну, в ваших журналах?
- О разных вещах пишут, всего не расскажешь.
- О прогрессе все небось?
- И о прогрессе.
- А о народе?
- И о народе.
- О, горе сим мытарям и фарисеям! - вздохнув, произнес Овцебык. - Болты
болтают, а сами ничего не знают.
- Отчего ты, Василий Петрович, думаешь, что уж кроме тебя никто ничего
не знает о народе? Ведь это, брат, самолюбие в тебе говорит.
- Нет, не самолюбие. А вижу я, что подло все занимаются этим делом. Все
на язычничестве выезжают, а на дело - никого. Нет, ты дело делай, а не
бреши. А то любовь-то за обедом разгорается. Повести пишут! рассказы! -
прибавил он, помолчав, - эх, язычники! фарисеи проклятые! А сами небось не
тронутся. Толокном-то боятся подавиться. Да и хорошо, что не трогаются, -
прибавил он, помолчав немного.
- Отчего же это хорошо?
- Да все оттого ж, говорю, что толокном подавятся, доведется их в
загорбок бить, чтобы прокашлянули, а они заголосят: "бьют нас!" Таким разве
поверят! А ты, - продолжал он, сев на своей постели, - надень эту же
замашную рубашку, да чтобы она тебе бока не мусоляла; ешь тюрю, да не
морщися, да не ленись свинью во двор загнать: вот тогда тебе и поверят. Душу
свою клади, да так, чтоб видели, какая у тебя душа, а не побрехеньками
забавляй. Людие мой, людие мои! что бы я не сотворил вам?.. Людие мой, людие
мои! что бы я вам не отдал? - Василий Петр