тоскою и вместе с
детским любопытством смотревшим на новый город и на толпы мещанских
мальчишек, бежавших вприпрыжку за телегами. Сзади шли две кухарки.
- Тоже, чай, матери где-нибудь есть? - сказала, поровнявшись с нашим
окном, одна рослая рябая кухарка.
- Гляди, может и есть, - отвечала другая, запустив локти под рукава и
скребя ногтями свои руки.
- И ведь им небось, хоть и жиденята, а жалко их?
- Да ведь что ж, матка, делать!
- Разумеется, а только по материнству-то?
- Да, по материнству, - конечно... своя утроба... А нельзя...
- Конечно.
- Дуры! - крикнул им Василий Петрович.
Женщины остановились, взглянули на него с удивлением, обе враз оказали:
"Чего, гладкий пес, лаешься", и пошли дальше.
Мне захотелось пойти посмотреть, как будут ссаживать этих несчастных
детей у гарнизонной казармы.
- Пойдемте, Василий Петрович, к казармам, - позвал я Богословского.
- Зачем?
- Посмотрим, что там с ними будут делать.
Василий Петрович ничего не отвечал; но когда я взялся за шляпу; он тоже
встал и пошел вместе со мною. Гарнизонные казармы, куда привезли переходящую
партию еврейских рекрутиков, были от нас довольно далеко. Когда мы подошли,
телеги уже были пусты и дети стояли правильной шеренгой в два ряда.
Партионный офицер с унтер-офицером делал им проверку. Вокруг шеренги
толпились зрители. Около одной телеги тоже стояло несколько дам и священник
с бронзовым крестом на владимирской ленте. Мы подошли к этой телеге. На ней
сидел один больной мальчик лет девяти и жадно ел пирог с творогом; другой
лежал, укрывшись шинелью, и не обращал ни на что внимания; по его
раскрасневшемуся лицу и по глазам, горевшим болезненным светом, можно было
полагать, что у него лихорадка, а может быть тиф.
- Ты болен? - спросила одна дама мальчика, глотавшего куски
непережеванного пирога.
- А?
- Болен ты?
Мальчик замотал головой.
- Ты не болен? - опять опросила дама.
Мальчик снова замотал головой.
- Он не конпран-па не понимает, - заметил священник и сейчас же сам
опросил: - Ты уж крещеный?
Ребенок задумался, как бы припоминая что-то знакомое в сделанном ему
вопросе, и, опять махнув головой, сказал: "Не, не".
- Какой хорошенький! - проговорила дама, взяв ребенка за подбородок и
приподняв кверху его миловидное личико с черными глазками.
- Где твоя мать? - неожиданно спросил Овцебык, дернув слегка ребенка за
шинель.
Дитя вздрогнуло, взглянуло на Василия Петровича, потом на окружающих,
потом на ундера и опять на Василия Петровича.
- Мать, мать где? - повторил Овцебык.
- Мама?
- Да, мама, мама?
- Мама... - ребенок махнул рукой вдаль.
- Дома?
Рекрут подумал и кивнул головою в знак согласия.
- Памятует еще, - вставил священник и спросил: - Брудеры есть?
Дитя сделало едва заметный отрицательный знак.
- Врешь, врешь, один не берут в рекрут. Врать нихт гут, нейя, -
продолжал священник, думая употреблением именительных падежей придать более
понятности своему разговору.
- Я бродягес, - проговорил мальчик.
- Что-о?
- Бродягес, - яснее высказал ребенок.
- А, бродягес! Это по-русски значит - он бродяга, за бродяжество отдан!
читал я этот закон о них, о еврейских младенцах, читал... Бродяжество
положено искоренить. Ну, это и правильно: оседлый си
детским любопытством смотревшим на новый город и на толпы мещанских
мальчишек, бежавших вприпрыжку за телегами. Сзади шли две кухарки.
- Тоже, чай, матери где-нибудь есть? - сказала, поровнявшись с нашим
окном, одна рослая рябая кухарка.
- Гляди, может и есть, - отвечала другая, запустив локти под рукава и
скребя ногтями свои руки.
- И ведь им небось, хоть и жиденята, а жалко их?
- Да ведь что ж, матка, делать!
- Разумеется, а только по материнству-то?
- Да, по материнству, - конечно... своя утроба... А нельзя...
- Конечно.
- Дуры! - крикнул им Василий Петрович.
Женщины остановились, взглянули на него с удивлением, обе враз оказали:
"Чего, гладкий пес, лаешься", и пошли дальше.
Мне захотелось пойти посмотреть, как будут ссаживать этих несчастных
детей у гарнизонной казармы.
- Пойдемте, Василий Петрович, к казармам, - позвал я Богословского.
- Зачем?
- Посмотрим, что там с ними будут делать.
Василий Петрович ничего не отвечал; но когда я взялся за шляпу; он тоже
встал и пошел вместе со мною. Гарнизонные казармы, куда привезли переходящую
партию еврейских рекрутиков, были от нас довольно далеко. Когда мы подошли,
телеги уже были пусты и дети стояли правильной шеренгой в два ряда.
Партионный офицер с унтер-офицером делал им проверку. Вокруг шеренги
толпились зрители. Около одной телеги тоже стояло несколько дам и священник
с бронзовым крестом на владимирской ленте. Мы подошли к этой телеге. На ней
сидел один больной мальчик лет девяти и жадно ел пирог с творогом; другой
лежал, укрывшись шинелью, и не обращал ни на что внимания; по его
раскрасневшемуся лицу и по глазам, горевшим болезненным светом, можно было
полагать, что у него лихорадка, а может быть тиф.
- Ты болен? - спросила одна дама мальчика, глотавшего куски
непережеванного пирога.
- А?
- Болен ты?
Мальчик замотал головой.
- Ты не болен? - опять опросила дама.
Мальчик снова замотал головой.
- Он не конпран-па не понимает, - заметил священник и сейчас же сам
опросил: - Ты уж крещеный?
Ребенок задумался, как бы припоминая что-то знакомое в сделанном ему
вопросе, и, опять махнув головой, сказал: "Не, не".
- Какой хорошенький! - проговорила дама, взяв ребенка за подбородок и
приподняв кверху его миловидное личико с черными глазками.
- Где твоя мать? - неожиданно спросил Овцебык, дернув слегка ребенка за
шинель.
Дитя вздрогнуло, взглянуло на Василия Петровича, потом на окружающих,
потом на ундера и опять на Василия Петровича.
- Мать, мать где? - повторил Овцебык.
- Мама?
- Да, мама, мама?
- Мама... - ребенок махнул рукой вдаль.
- Дома?
Рекрут подумал и кивнул головою в знак согласия.
- Памятует еще, - вставил священник и спросил: - Брудеры есть?
Дитя сделало едва заметный отрицательный знак.
- Врешь, врешь, один не берут в рекрут. Врать нихт гут, нейя, -
продолжал священник, думая употреблением именительных падежей придать более
понятности своему разговору.
- Я бродягес, - проговорил мальчик.
- Что-о?
- Бродягес, - яснее высказал ребенок.
- А, бродягес! Это по-русски значит - он бродяга, за бродяжество отдан!
читал я этот закон о них, о еврейских младенцах, читал... Бродяжество
положено искоренить. Ну, это и правильно: оседлый си