ал.
- Ну, вы тут же и оставили этот дом?
- Нет, через полтора месяца.
- И жили в ладу?
- Ну, я ни с кем не говорил.
- А за столом?
- Я с конторщиком обедал.
- Как с конторщиком?
- Просто сказать, на застольной. Да это мне ничего. Меня ведь обидеть
нельзя.
- Как нельзя?
- А разумеется, нельзя... ну, да что об этом толковать... Только сижу я
раз после обеда под окном, Тацита читаю, а в людской, слышу, кто-то кричит.
Что кричит - не разберу, а голос Алешин. Барчук, думаю, верно забавляется.
Встал, подхожу к людской. Слышу, Аленка плачет и сквозь слезы кричит:
"стыдно вам", "бога вы не боитесь" и разное такое. Смотрю, Аленка стоит на
чердаке над приставной лестницей, а малец мой под лестницей, так что бабе
никак нельзя сойти. Стыдно... ну, знаете, как они ходят... просто. А он еще
ее поддразнивает: "лезь, говорит, а то отставлю лестницу". Зло меня такое
взяло, что я вошел в сени, да и дал ему затрещину.
- Такую, что у него из уха и из носа кровь хлынула, - засмеявшись,
подсказал Челновский.
- Какая там на его долю выросла.
- Что же вам мать?
- Да я ее после не глядел. Я из людской прямо в Курск пошел.
- Сколько же это верст?
- Сто семьдесят; да хоть бы и тысяча семьсот, так это все равно.
Если бы вы видели в эту минуту Овцебыка, то не усомнились бы, что ему в
самом деле все равно, сколько верст ни пройти и кому ни дать затрещину,
если, по его соображениям, затрещину эту дать следует.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Начался знойный июнь. Василий Петрович являлся к нам аккуратно всякий
день часов в двенадцать, снимал свой коленкоровый галстук, подтяжки и,
сказав обоим нам "здравствуйте", усаживался за своих классиков. Так
проходило время до обеда; после же обеда он закуривал трубочку и, став у
окна, обыкновенно спрашивал: "что ж, кондиций?" Прошел месяц с того дня, как
Овцебык каждый день повторял этот вопрос Челновскому, и целый месяц всякий
раз слышал один и тот же самый неутешительный ответ. Места даже и в веду не
было. Василия Петровича, по-видимому, это, однако, нисколько не обходило. Он
кушал с прекрасным аппетитом и был постоянно в своем неизменном настроении
духа. Только раз или два я видел его раздраженнее обыкновенного; но и эта
раздражительность не имела никакого соотношения с положением дел Василия
Петровича. Она происходила от двух совершенно сторонних обстоятельств. Раз
он встретился с бабой, которая рыдала впричет, и спросил ее своим басом:
"Чего, дура, ревешь?" Баба сначала испугалась, а потом рассказала, что у нее
изловили сына и завтра ведут его в рекрутский прием. Василий Петрович
вспомнил, что делопроизводитель в рекрутском присутствии был его товарищем
по семинарии, сходил к нему рано утром и возвратился необыкновенно
расстроенным. Ходатайство его оказалось несостоятельным. В другой раз партию
малолетних еврейских рекрутиков перегоняли через город. В ту пору наборы
были частые. Василий Петрович, закусив верхнюю губу и подперши фертом руки,
стоял под окном и внимательно смотрел на обоз провозимых рекрут.
Обывательские подводы медленно тянулись; телеги, прыгая по губернской
мостовой из стороны в сторону, качали головки детей, одетых в серые шинели
из солдатского сукна. Большие серые шапки, надвигаясь им на глаза, придавали
ужасно печальный вид красивым личикам и умным глазенкам, с
- Ну, вы тут же и оставили этот дом?
- Нет, через полтора месяца.
- И жили в ладу?
- Ну, я ни с кем не говорил.
- А за столом?
- Я с конторщиком обедал.
- Как с конторщиком?
- Просто сказать, на застольной. Да это мне ничего. Меня ведь обидеть
нельзя.
- Как нельзя?
- А разумеется, нельзя... ну, да что об этом толковать... Только сижу я
раз после обеда под окном, Тацита читаю, а в людской, слышу, кто-то кричит.
Что кричит - не разберу, а голос Алешин. Барчук, думаю, верно забавляется.
Встал, подхожу к людской. Слышу, Аленка плачет и сквозь слезы кричит:
"стыдно вам", "бога вы не боитесь" и разное такое. Смотрю, Аленка стоит на
чердаке над приставной лестницей, а малец мой под лестницей, так что бабе
никак нельзя сойти. Стыдно... ну, знаете, как они ходят... просто. А он еще
ее поддразнивает: "лезь, говорит, а то отставлю лестницу". Зло меня такое
взяло, что я вошел в сени, да и дал ему затрещину.
- Такую, что у него из уха и из носа кровь хлынула, - засмеявшись,
подсказал Челновский.
- Какая там на его долю выросла.
- Что же вам мать?
- Да я ее после не глядел. Я из людской прямо в Курск пошел.
- Сколько же это верст?
- Сто семьдесят; да хоть бы и тысяча семьсот, так это все равно.
Если бы вы видели в эту минуту Овцебыка, то не усомнились бы, что ему в
самом деле все равно, сколько верст ни пройти и кому ни дать затрещину,
если, по его соображениям, затрещину эту дать следует.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Начался знойный июнь. Василий Петрович являлся к нам аккуратно всякий
день часов в двенадцать, снимал свой коленкоровый галстук, подтяжки и,
сказав обоим нам "здравствуйте", усаживался за своих классиков. Так
проходило время до обеда; после же обеда он закуривал трубочку и, став у
окна, обыкновенно спрашивал: "что ж, кондиций?" Прошел месяц с того дня, как
Овцебык каждый день повторял этот вопрос Челновскому, и целый месяц всякий
раз слышал один и тот же самый неутешительный ответ. Места даже и в веду не
было. Василия Петровича, по-видимому, это, однако, нисколько не обходило. Он
кушал с прекрасным аппетитом и был постоянно в своем неизменном настроении
духа. Только раз или два я видел его раздраженнее обыкновенного; но и эта
раздражительность не имела никакого соотношения с положением дел Василия
Петровича. Она происходила от двух совершенно сторонних обстоятельств. Раз
он встретился с бабой, которая рыдала впричет, и спросил ее своим басом:
"Чего, дура, ревешь?" Баба сначала испугалась, а потом рассказала, что у нее
изловили сына и завтра ведут его в рекрутский прием. Василий Петрович
вспомнил, что делопроизводитель в рекрутском присутствии был его товарищем
по семинарии, сходил к нему рано утром и возвратился необыкновенно
расстроенным. Ходатайство его оказалось несостоятельным. В другой раз партию
малолетних еврейских рекрутиков перегоняли через город. В ту пору наборы
были частые. Василий Петрович, закусив верхнюю губу и подперши фертом руки,
стоял под окном и внимательно смотрел на обоз провозимых рекрут.
Обывательские подводы медленно тянулись; телеги, прыгая по губернской
мостовой из стороны в сторону, качали головки детей, одетых в серые шинели
из солдатского сукна. Большие серые шапки, надвигаясь им на глаза, придавали
ужасно печальный вид красивым личикам и умным глазенкам, с