ь целый месяц пропадал.
- Пропадал? - повторил Овцебык. - Я, брат, не пропаду, а пропаду, так
не задаром.
- Проповедничество нас заело! - отозвался ко мне Челновский. - "Охота
смертная, а участь горькая!" На торжищах и стогнах проповедовать в наш
просвещенный век не дозволяется; в попы мы не можем идти, чтобы не
прикоснуться жене, аки сосуду змеину, а в монахи идти тоже что-то мешает. Но
уж что именно такое тут мешает - про то не знаю.
- И хорошо, что не знаешь.
- Отчего же хорошо? Чем больше знать, тем лучше.
- Поди сам в монахи, так и узнаешь.
- А ты не хочешь послужить человечеству своим опытом?
- Чужой опыт, брат, - пустое дело, - сказал оригинал, встав из-за стола
и обтирая себе салфеткой целое лицо, покрывшееся потом от усердствования за
обедом. Положив салфетку, он отправился в переднюю и достал там из своего
пальто маленькую глиняную трубочку с черным обгрызанным чубучком и ситцевый
кисетик; набил трубку, кисет положил в карман штанов и направился снова к
передней.
- Кури здесь, - сказал ему Челновский.
- Расчихаетесь неравно. Головы заболят.
Овцебык стоял и улыбался. Я никогда не встречал человека, который бы
так улыбался, как Богословский. Лицо его оставалось совершенно спокойным; ни
одна черта не двигалась, и в глазах оставалось глубокое, грустное выражение,
а между тем вы видели, что эти глаза смеются, и смеются самым добрым смехом,
каким русский человек иногда потешается над самим собою и над своею недолею.
- Новый Диоген! - сказал Челновский вслед вышедшему Овцебыку, - все
людей евангельских ищет.
Мы закурили сигары и, улегшись на своих кроватях, толковали о различных
человеческих странностях, приходивших нам в голову по поводу странностей
Василия Петровича. Через четверть часа вошел и Василий Петрович. Он поставил
свою трубочку на пол у печки, сел в ногах у Челновского и, почесав правою
рукою левое плечо, сказал вполголоса:
- Кондиций искал.
- Когда? - спросил его Челновский.
- Да вот теперь.
- У кого ж ты искал?
- По дороге.
Челновский опять засмеялся; но Овцебык не обращал на это никакого
внимания.
- Ну, и что ж бог дал? - спросил его Челновский.
- Нет ни шиша.
- Да шутина ты этакой! Кто же ищет кондиций по дороге?
- Я заходил в помещичьи дома, там спрашивал, - серьезно продолжал
Овцебык.
- Ну и что же?
- Не берут.
- Да, разумеется, и не возьмут. Овцебык посмотрел на Челновского своим
пристальным взглядом и тем же ровным тоном спросил:
- Почему же это и не возьмут?
- Потому, что с ветру пришлого человека, без рекомендации, не берут в
дом.
- Я аттестат показывал.
- А в нем написано: "поведения довольно изрядного"?
- Ну так что ж? Я, брат, скажу тебе, что это все не оттого, а оттого
что...
- Ты - Овцебык, - подсказал Челновский.
- Да, Овцебык, пожалуй.
- Что ж ты теперь думаешь делать?
- Думаю вот еще трубочку покурить, - отвечал Василий Петрович, вставая
и снова принимаясь за свой чубучок.
- Да кури здесь.
- Не надо.
- Кури: ведь окно открыто.
- Не надо.
- Да что тебе, первый раз, что ли, курить у меня свой дюбек?
- Им будет неприятно, - сказал Овцебык, показывая на меня.
- Пожалуйста, курите, Василий Петрович; я - человек привыкший; для меня
ни один дюбек ничего не значит.
- Да ведь у ме
- Пропадал? - повторил Овцебык. - Я, брат, не пропаду, а пропаду, так
не задаром.
- Проповедничество нас заело! - отозвался ко мне Челновский. - "Охота
смертная, а участь горькая!" На торжищах и стогнах проповедовать в наш
просвещенный век не дозволяется; в попы мы не можем идти, чтобы не
прикоснуться жене, аки сосуду змеину, а в монахи идти тоже что-то мешает. Но
уж что именно такое тут мешает - про то не знаю.
- И хорошо, что не знаешь.
- Отчего же хорошо? Чем больше знать, тем лучше.
- Поди сам в монахи, так и узнаешь.
- А ты не хочешь послужить человечеству своим опытом?
- Чужой опыт, брат, - пустое дело, - сказал оригинал, встав из-за стола
и обтирая себе салфеткой целое лицо, покрывшееся потом от усердствования за
обедом. Положив салфетку, он отправился в переднюю и достал там из своего
пальто маленькую глиняную трубочку с черным обгрызанным чубучком и ситцевый
кисетик; набил трубку, кисет положил в карман штанов и направился снова к
передней.
- Кури здесь, - сказал ему Челновский.
- Расчихаетесь неравно. Головы заболят.
Овцебык стоял и улыбался. Я никогда не встречал человека, который бы
так улыбался, как Богословский. Лицо его оставалось совершенно спокойным; ни
одна черта не двигалась, и в глазах оставалось глубокое, грустное выражение,
а между тем вы видели, что эти глаза смеются, и смеются самым добрым смехом,
каким русский человек иногда потешается над самим собою и над своею недолею.
- Новый Диоген! - сказал Челновский вслед вышедшему Овцебыку, - все
людей евангельских ищет.
Мы закурили сигары и, улегшись на своих кроватях, толковали о различных
человеческих странностях, приходивших нам в голову по поводу странностей
Василия Петровича. Через четверть часа вошел и Василий Петрович. Он поставил
свою трубочку на пол у печки, сел в ногах у Челновского и, почесав правою
рукою левое плечо, сказал вполголоса:
- Кондиций искал.
- Когда? - спросил его Челновский.
- Да вот теперь.
- У кого ж ты искал?
- По дороге.
Челновский опять засмеялся; но Овцебык не обращал на это никакого
внимания.
- Ну, и что ж бог дал? - спросил его Челновский.
- Нет ни шиша.
- Да шутина ты этакой! Кто же ищет кондиций по дороге?
- Я заходил в помещичьи дома, там спрашивал, - серьезно продолжал
Овцебык.
- Ну и что же?
- Не берут.
- Да, разумеется, и не возьмут. Овцебык посмотрел на Челновского своим
пристальным взглядом и тем же ровным тоном спросил:
- Почему же это и не возьмут?
- Потому, что с ветру пришлого человека, без рекомендации, не берут в
дом.
- Я аттестат показывал.
- А в нем написано: "поведения довольно изрядного"?
- Ну так что ж? Я, брат, скажу тебе, что это все не оттого, а оттого
что...
- Ты - Овцебык, - подсказал Челновский.
- Да, Овцебык, пожалуй.
- Что ж ты теперь думаешь делать?
- Думаю вот еще трубочку покурить, - отвечал Василий Петрович, вставая
и снова принимаясь за свой чубучок.
- Да кури здесь.
- Не надо.
- Кури: ведь окно открыто.
- Не надо.
- Да что тебе, первый раз, что ли, курить у меня свой дюбек?
- Им будет неприятно, - сказал Овцебык, показывая на меня.
- Пожалуйста, курите, Василий Петрович; я - человек привыкший; для меня
ни один дюбек ничего не значит.
- Да ведь у ме