ого разговора, почитал
их всех поголовно дурами и очень серьезно жалел, что его старуха мать -
женщина, а не какое-нибудь бесполое существо. Самоотвержение Василия
Петровича не имело границ. Он никогда не показывал кому-нибудь из нас, что
он кого-нибудь любит; но все очень хорошо знали, что нет жертвы, которой бы
Овцебык не принес для каждого из своих присных и знаемых. В готовности же
его жертвовать собою за избранную идею никому и в голову не приходило
сомневаться, но идею эту нелегко было отыскать под черепом нашего Овцебыка.
Он не смеялся над многими теориями, в которые мы тогда жарко верили, но
глубоко и искренно презирал их.
Разговоров Овцебык не любил, делал все молча, и делал именно то, чего
вы в данную минуту менее всего могли от него ожидать.
Как и почему он сошелся с маленьким кружком, к которому принадлежал и я
во время моего непродолжительного житья в нашем губернском городе, - я не
знаю. Овцебык года за три перед моим приездом окончил курс в курской
семинарии. Мать, кормившая его крохами, сбираемыми ради христа, с
нетерпением ждала, когда сын сделается попом и заживет на приходе с молодою
женою. Но у сына и мысли не было о молодой жене. Жениться Василий Петрович
не имел ни малейшего желания. Курс был окончен; мать все осведомлялась о
невестах, а Василий Петрович молчал и в одно прекрасное утро исчез
неизвестно куда. Только через полгода прислал он матери двадцать пять рублей
и письмо, в котором уведомлял нищенствующую старуху, что он пришел в Казань
и поступил в тамошнюю духовную академию. Как он дошел до Казани, отломав
более тысячи верст, и каким образом достал двадцать пять рублей - это
осталось неизвестным. Овцебык ни слова не написал об этом матери. Но не
успела старуха порадоваться, что ее Вася будет когда-нибудь архиереем и она
будет тогда жить у него в светлой комнатке с белой печкою и всякий день по
два раза пить чай с изюмом, Вася как будто с неба упал - нежданно-негаданно
снова явился в Курске. Много его расспрашивали: что такое? как? отчего он
вернулся? но узнали немного. "Не поладил", - коротко отвечал Овцебык, и
больше от него ничего не могли добиться. Только одному человеку он сказал
немножко более; "Не хочу я быть монахом", а больше уж никто от него ничего
не добился.
Человек, которому Овцебык сказал более, чем всем прочим, был Яков
Челновский, добрый, хороший малый, неспособный обидеть мухи и готовый на
всякую службу ближнему. Челновский доводился мне родственником в каком-то
далеком колене. У Челновского я и познакомился с коренастым героем моего
рассказа.
Это было летом 1854 года. Мне нужно было хлопотать по процессу,
производившемуся в курских присутственных местах.
В Курск я приехал в семь часов утра в мае месяце, прямо к Челновскому.
Он в это время занимался приготовлением молодых людей в университет, давал
уроки русского языка и истории в двух женских пансионах и жил не худо: имел
порядочную квартиру в три комнаты с передней, изрядную библиотеку, мягкую
мебель, несколько горшков экзотических растений и бульдога Бокса, с
оскаленными зубами, весьма неприличной турнюрой и походкой, которая слегка
смахивала на канкан.
Челновский чрезвычайно обрадовался моему приезду и взял с меня слово
непременно остаться у него на все время моего пребывания в Курске. Сам он
обыкновенно бе
их всех поголовно дурами и очень серьезно жалел, что его старуха мать -
женщина, а не какое-нибудь бесполое существо. Самоотвержение Василия
Петровича не имело границ. Он никогда не показывал кому-нибудь из нас, что
он кого-нибудь любит; но все очень хорошо знали, что нет жертвы, которой бы
Овцебык не принес для каждого из своих присных и знаемых. В готовности же
его жертвовать собою за избранную идею никому и в голову не приходило
сомневаться, но идею эту нелегко было отыскать под черепом нашего Овцебыка.
Он не смеялся над многими теориями, в которые мы тогда жарко верили, но
глубоко и искренно презирал их.
Разговоров Овцебык не любил, делал все молча, и делал именно то, чего
вы в данную минуту менее всего могли от него ожидать.
Как и почему он сошелся с маленьким кружком, к которому принадлежал и я
во время моего непродолжительного житья в нашем губернском городе, - я не
знаю. Овцебык года за три перед моим приездом окончил курс в курской
семинарии. Мать, кормившая его крохами, сбираемыми ради христа, с
нетерпением ждала, когда сын сделается попом и заживет на приходе с молодою
женою. Но у сына и мысли не было о молодой жене. Жениться Василий Петрович
не имел ни малейшего желания. Курс был окончен; мать все осведомлялась о
невестах, а Василий Петрович молчал и в одно прекрасное утро исчез
неизвестно куда. Только через полгода прислал он матери двадцать пять рублей
и письмо, в котором уведомлял нищенствующую старуху, что он пришел в Казань
и поступил в тамошнюю духовную академию. Как он дошел до Казани, отломав
более тысячи верст, и каким образом достал двадцать пять рублей - это
осталось неизвестным. Овцебык ни слова не написал об этом матери. Но не
успела старуха порадоваться, что ее Вася будет когда-нибудь архиереем и она
будет тогда жить у него в светлой комнатке с белой печкою и всякий день по
два раза пить чай с изюмом, Вася как будто с неба упал - нежданно-негаданно
снова явился в Курске. Много его расспрашивали: что такое? как? отчего он
вернулся? но узнали немного. "Не поладил", - коротко отвечал Овцебык, и
больше от него ничего не могли добиться. Только одному человеку он сказал
немножко более; "Не хочу я быть монахом", а больше уж никто от него ничего
не добился.
Человек, которому Овцебык сказал более, чем всем прочим, был Яков
Челновский, добрый, хороший малый, неспособный обидеть мухи и готовый на
всякую службу ближнему. Челновский доводился мне родственником в каком-то
далеком колене. У Челновского я и познакомился с коренастым героем моего
рассказа.
Это было летом 1854 года. Мне нужно было хлопотать по процессу,
производившемуся в курских присутственных местах.
В Курск я приехал в семь часов утра в мае месяце, прямо к Челновскому.
Он в это время занимался приготовлением молодых людей в университет, давал
уроки русского языка и истории в двух женских пансионах и жил не худо: имел
порядочную квартиру в три комнаты с передней, изрядную библиотеку, мягкую
мебель, несколько горшков экзотических растений и бульдога Бокса, с
оскаленными зубами, весьма неприличной турнюрой и походкой, которая слегка
смахивала на канкан.
Челновский чрезвычайно обрадовался моему приезду и взял с меня слово
непременно остаться у него на все время моего пребывания в Курске. Сам он
обыкновенно бе