е но.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
В тот приснопамятный год, когда во многих местах России перед осенью во
второй раз зацвели в садах вишни и яблони и народ запророчествовал по этому
явлению великий мор на люди, отошел в вечность Марко Деев, муж встреченной
нами на огороде молодицы Платониды Андревны. В огромной дубовой колоде, с
пудовыми свечами, с ладанным курением и гнусливым раскольничьим пением
отнесли его на кладбище и сровняли, по обычаю, с землею, которую он
протоптал лет полсотни своими сапожищами. Никто особенно не убивался на
могиле отошедшего Марка. Вдова его, Платонида Андревна, тихонько поплакала,
да старик Маркел Семеныч уронил несколько слезинок. Только всего и было
вещественного выражения скорби по этом усопшем. Брат покойника Авенир
оставался совершенно равнодушен к смерти своего жестокого брата, тем более
что в течение трех последних дней, которые мертвец простоял в доме, старик
Маркел Семеныч, начавший, страха ради холерного, прилежать чарочке, раз пять
принимался колотить Авенира чем попадя, упрекая его при этом в
бесчувственности и говоря, что "вот тебе бы, нерачителю, следовало
растянуться, а не брату". Маркел Семеныч, взволновавшись один раз горем
утраты, страхом смерти и вином утешения, никак не мог войти в свою форму и
не уставал поддерживать себя стаканом. Засыпав сына землею, он и там, на
кладбище, выпил за его душу одну серебряную чарочку, роздал там же своею
рукою мешок медных денег на помин сыновней души и сел верхом на свои
старинные дрожки, запряженные толстою вороною лошадью, а в колени, боком к
нему, робко присела овдовевшая невестка Платонида Андревна. Ясные с темной
поволокой глаза молодой вдовы были очень мало заплаканы, и чуть только она с
свекром выехала с кладбища на поле, отделяющее могилки от города, эти ясные
глаза совсем высохли и взглянули из-под густых ресниц своих еще чище, чем
смотрели доселе. Словно они только умылись слезой, или словно теперь только
они и увидели впервые свет божий. Да именно скорее можно было предполагать,
что они теперь только впервые и увидели этот свет. Это говорили не одни
глаза красавицы, но и ее белая грудь, которая вздыхала теперь вольно и
широко, колышась под кармазинной душегрейкой.
Кто бы теперь только дерзнул напомнить этой пышной розе: "ты вдовица!",
чья бы рука налегнула срезать таким напоминанием этот роскошнейший цветок,
так сильно протестовавший за свое право цвести, зрение радовать и
разливаться ароматом? Нет, самый пламеннейший идеалист не посоветовал бы ей
проводить жизнь в воздыханиях о переселившихся в вечность; ее не осудил бы
на сожжение с мужем самый фанатический индеец, и если суровый аскет не
сказал бы ей: "Жено! вперед отпущаются ти вси грехи", то поэт, глядя в ее
детское личико, должен был воскликнуть:
Мертвый в гробе мирно спи,
Жизнью пользуйся живущий!
Даже суровый старик Деев не щунял ее за скудость источников ее слез, и
он, возвращаясь с сыновних похорон, прощал невестке земную красоту ее и,
поглядев на нее, проговорил только:
- Тебе неловко сидеть, Платонида! Сядь, лебедь, сюда ближе! - С этим
старик своею рукою подвинул невестку от кучеровой спины к своим коленям и
еще раз добавил: - сядь так.
- Нет, тятенька, ничего мне; мне даже очень прекрасно, - отвечала
Плат
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
В тот приснопамятный год, когда во многих местах России перед осенью во
второй раз зацвели в садах вишни и яблони и народ запророчествовал по этому
явлению великий мор на люди, отошел в вечность Марко Деев, муж встреченной
нами на огороде молодицы Платониды Андревны. В огромной дубовой колоде, с
пудовыми свечами, с ладанным курением и гнусливым раскольничьим пением
отнесли его на кладбище и сровняли, по обычаю, с землею, которую он
протоптал лет полсотни своими сапожищами. Никто особенно не убивался на
могиле отошедшего Марка. Вдова его, Платонида Андревна, тихонько поплакала,
да старик Маркел Семеныч уронил несколько слезинок. Только всего и было
вещественного выражения скорби по этом усопшем. Брат покойника Авенир
оставался совершенно равнодушен к смерти своего жестокого брата, тем более
что в течение трех последних дней, которые мертвец простоял в доме, старик
Маркел Семеныч, начавший, страха ради холерного, прилежать чарочке, раз пять
принимался колотить Авенира чем попадя, упрекая его при этом в
бесчувственности и говоря, что "вот тебе бы, нерачителю, следовало
растянуться, а не брату". Маркел Семеныч, взволновавшись один раз горем
утраты, страхом смерти и вином утешения, никак не мог войти в свою форму и
не уставал поддерживать себя стаканом. Засыпав сына землею, он и там, на
кладбище, выпил за его душу одну серебряную чарочку, роздал там же своею
рукою мешок медных денег на помин сыновней души и сел верхом на свои
старинные дрожки, запряженные толстою вороною лошадью, а в колени, боком к
нему, робко присела овдовевшая невестка Платонида Андревна. Ясные с темной
поволокой глаза молодой вдовы были очень мало заплаканы, и чуть только она с
свекром выехала с кладбища на поле, отделяющее могилки от города, эти ясные
глаза совсем высохли и взглянули из-под густых ресниц своих еще чище, чем
смотрели доселе. Словно они только умылись слезой, или словно теперь только
они и увидели впервые свет божий. Да именно скорее можно было предполагать,
что они теперь только впервые и увидели этот свет. Это говорили не одни
глаза красавицы, но и ее белая грудь, которая вздыхала теперь вольно и
широко, колышась под кармазинной душегрейкой.
Кто бы теперь только дерзнул напомнить этой пышной розе: "ты вдовица!",
чья бы рука налегнула срезать таким напоминанием этот роскошнейший цветок,
так сильно протестовавший за свое право цвести, зрение радовать и
разливаться ароматом? Нет, самый пламеннейший идеалист не посоветовал бы ей
проводить жизнь в воздыханиях о переселившихся в вечность; ее не осудил бы
на сожжение с мужем самый фанатический индеец, и если суровый аскет не
сказал бы ей: "Жено! вперед отпущаются ти вси грехи", то поэт, глядя в ее
детское личико, должен был воскликнуть:
Мертвый в гробе мирно спи,
Жизнью пользуйся живущий!
Даже суровый старик Деев не щунял ее за скудость источников ее слез, и
он, возвращаясь с сыновних похорон, прощал невестке земную красоту ее и,
поглядев на нее, проговорил только:
- Тебе неловко сидеть, Платонида! Сядь, лебедь, сюда ближе! - С этим
старик своею рукою подвинул невестку от кучеровой спины к своим коленям и
еще раз добавил: - сядь так.
- Нет, тятенька, ничего мне; мне даже очень прекрасно, - отвечала
Плат