ься за неграмотного получателя, был и последним днем его почтовой
службы.
- Пиши, Константин Ионыч, - диктовал ему сортировщик.
Пизонский взял в руки перо, сначала его послюнил,потом обмакнул, потом
положил на бумагу руку, а на руку налегнул правой щекою, долго выводил пером
разные разводы и, наконец, воскликнул: "Есть!"
Сортировщик с внятными расстановками начал диктовать: "Оные семь рублей
и десять копеек серебром получил и расписался такой-то, а вместо его,
неграмотного, отставной рядовой Константин Пизонский".
Пизонский еще крепче прижал щеку к бумаге и пошел выводить.
На этот раз он рисовал до бесконечности долго; круглые глаза его
выпирало от внимательного следования за водящею пером рукою; на лбу
собирались капли холодного пота, и все лицо его выражало невыносимую
тревогу.
Это продолжалось добрую четверть часа, по истечении которой Пизонский
вдруг быстро откинулся на спинку стула, потом вскочил и затрясся, не сводя
глаз с своей расписки. Вид его в это время был просто ужасен: он походил на
медиума, вызвавшего страшного духа и испуганного его явлением. Сортировщик и
почтмейстер заглянули на роковую страницу и тоже остолбенели. На этой
странице рукою Пизонского было изображено; "Оние скилбуры и удаст кокеу с
рублем почул и распился отстегни на вид Константинтантин..."
Это убийственное для воспроизведения пером имя подняло в душе
Пизонского все забытые страдания его сиротского детства; каждое одно из
другого вытекавшее "тантинтантин" являлось перед ним новым, злым,
насмешливым кобольдом или гномом, и он не выдержал, встал и в страхе
затрясся.
- Вот, ангел мой, как он расписался, - говорил через минуту
почтмейстер, предъявляя жене испорченную получательскую книгу.
Почтмейстерша не выдержала и улыбнулась, прочитавши Пизонского
"скилбуры".
- И "отстегни на вид", - указал ей, обрадованный ее улыбкою,
почтмейстер.
- Ну, что ж вы тут такое особенное показываете?
- Да помилуй же, душка: "отстегни на вид". Как же это можно так
сказать? В этом ведь просто нет смысла.
- Да, я это вижу, но я все-таки буду о нем самого хорошего мнения, -
отвечала почтмейстерша так, как будто она была хорошего мнения о тех,
которые к почтовой службе способны.
Этот новый анекдот о Пизонском разошелся по городу; но и он нимало не
повредил его незыблемой репутации,
Напротив, Пизонского чуть ли не с этих пор и начали принимать в
чиновничьих домах не как ремесленника, а как свободного художника, которому
мелочи приказнострочительства даже и неприличны. Его теперь не кормили на
кухнях, а сажали на особый стул у двери залы; ему подносили рюмку водки не
между пальцами, а на ломте хлеба, и говорили ему в глаза не просто "ты", а
"ты, Константин Ионыч". Он до такой степени выдвигался из положения рабочего
смерда, что даже сам голова стал посылать ему чаю не в сени, а в
молодцовскую, и позволял рассуждать с собою стоя у притолки. И не прошло
года, как все заметные люди Старого Города самым незаметным образом
очутились друзьями и сторонниками убогого пришельца Пизонского, и ему
настала пора сделаться собственником и гражданином.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Принося всем и каждому посильные услуги и втираясь без всяких
подобострастных искательств во всеобщее
службы.
- Пиши, Константин Ионыч, - диктовал ему сортировщик.
Пизонский взял в руки перо, сначала его послюнил,потом обмакнул, потом
положил на бумагу руку, а на руку налегнул правой щекою, долго выводил пером
разные разводы и, наконец, воскликнул: "Есть!"
Сортировщик с внятными расстановками начал диктовать: "Оные семь рублей
и десять копеек серебром получил и расписался такой-то, а вместо его,
неграмотного, отставной рядовой Константин Пизонский".
Пизонский еще крепче прижал щеку к бумаге и пошел выводить.
На этот раз он рисовал до бесконечности долго; круглые глаза его
выпирало от внимательного следования за водящею пером рукою; на лбу
собирались капли холодного пота, и все лицо его выражало невыносимую
тревогу.
Это продолжалось добрую четверть часа, по истечении которой Пизонский
вдруг быстро откинулся на спинку стула, потом вскочил и затрясся, не сводя
глаз с своей расписки. Вид его в это время был просто ужасен: он походил на
медиума, вызвавшего страшного духа и испуганного его явлением. Сортировщик и
почтмейстер заглянули на роковую страницу и тоже остолбенели. На этой
странице рукою Пизонского было изображено; "Оние скилбуры и удаст кокеу с
рублем почул и распился отстегни на вид Константинтантин..."
Это убийственное для воспроизведения пером имя подняло в душе
Пизонского все забытые страдания его сиротского детства; каждое одно из
другого вытекавшее "тантинтантин" являлось перед ним новым, злым,
насмешливым кобольдом или гномом, и он не выдержал, встал и в страхе
затрясся.
- Вот, ангел мой, как он расписался, - говорил через минуту
почтмейстер, предъявляя жене испорченную получательскую книгу.
Почтмейстерша не выдержала и улыбнулась, прочитавши Пизонского
"скилбуры".
- И "отстегни на вид", - указал ей, обрадованный ее улыбкою,
почтмейстер.
- Ну, что ж вы тут такое особенное показываете?
- Да помилуй же, душка: "отстегни на вид". Как же это можно так
сказать? В этом ведь просто нет смысла.
- Да, я это вижу, но я все-таки буду о нем самого хорошего мнения, -
отвечала почтмейстерша так, как будто она была хорошего мнения о тех,
которые к почтовой службе способны.
Этот новый анекдот о Пизонском разошелся по городу; но и он нимало не
повредил его незыблемой репутации,
Напротив, Пизонского чуть ли не с этих пор и начали принимать в
чиновничьих домах не как ремесленника, а как свободного художника, которому
мелочи приказнострочительства даже и неприличны. Его теперь не кормили на
кухнях, а сажали на особый стул у двери залы; ему подносили рюмку водки не
между пальцами, а на ломте хлеба, и говорили ему в глаза не просто "ты", а
"ты, Константин Ионыч". Он до такой степени выдвигался из положения рабочего
смерда, что даже сам голова стал посылать ему чаю не в сени, а в
молодцовскую, и позволял рассуждать с собою стоя у притолки. И не прошло
года, как все заметные люди Старого Города самым незаметным образом
очутились друзьями и сторонниками убогого пришельца Пизонского, и ему
настала пора сделаться собственником и гражданином.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Принося всем и каждому посильные услуги и втираясь без всяких
подобострастных искательств во всеобщее