хоть в спальне-то у себя в покое поживу одна без него, без
привередника", - подумала она и, нетерпеливо сбросив на пол две лишние
теперь подушки, развязала юбку и села на постель с такою смелостью, с какою
не подходила к ней и не садилась на нее ни разу отроду.
Эта рослая, дородная красавица с душою младенца, с силою мужчины, с
грудью, которая должна бы вскормить богатыря, теперь напоминала невиннейшую
пансионерку, которая, (вознаграждая себя за год стеснения, тешится
однодневной свободой отпуска.
Новые ощущения независимости и свободы так переполнили собою
младенческую душу и мысли Платониды Андревны, что ей даже не захотелось
более спать; да к тому же она и выспалась. Теперь ей хотелось сидеть,
думать, бог весть о чем думать, и только думать. Она так долго не смела ни
ступить; ни молвить слова без упрека и без поучения, и вот теперь она одна,
никто ее не видит на этой постели, никто ей не скажет: "чего ты тут вьешься?
чего егозишь, чего ерзаешь?"
Она пересела еще раз и еще; потом прилегла впоперек кровати и снова
привстала и, улыбнувшись на две лежащие на полу подушки, вспрыгнула,
постояла, завела назад за голову руки, закрыла глаза и через минуту, раскрыв
их, кинулась в страхе в угол постели и задрожала. На верхней подушке
покойного Марка, которую шаловливая вдова его сбросила на пол, по самой
средние была небольшая ложбиночка, как будто бы здесь кто-то незримый лежал
головою. В самом верху над этой запавшей ложбинкой, в том месте, где на
мертвецком венце нарисован спаситель, сидел серый ночной мотылек. Он сидел,
высоко приподнявшись на тоненьких ножках, и то поднимал, то опускал свои
крылышки, словно схимник, осеняющий воскрытиями своей мантии незамкнутую
могилу.
Платонида вздрогнула. Серая пыльная тля в мгновение ока истлила ее
эгоистическую радость; а этой порой мотылек и еще раз, и два, и три раза
тихо коснулся подушки своими крылами, и тихо же снялся, и тихо пропал за
окном во тьме теплой ночи.
Вдова быстро встала с постели, спешной рукой затворила за улетевшею
бабочкой открытую раму и молвила: "Грех мне! не честь мне; не след мне
валять по полу его подушки!"
С этими словами она подняла подушки с полу и положила их на пустую
лежанку.
В эту минуту ей послышалось, что у нее за дверью кто-то вздохнул.
Платонида схватила еще торопливее те же самые подушки и, положив их на
диван под святые, быстро отошла от них прочь и стала у своей кровати.
Теперь все было тихо по целой комнате, и на полу, и на холодной
лежанке, и за запертой дверью, и на постели.
- О, упокой, упокой его, господи, - лепетала себе вдова с чувством
теплой признательности к мужу за то, что он умер и оставил ее хоть госпожою
этого угла да постели. - Но полно мне полуношничать!
И Платонида стала раздеваться.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Но едва молодая вдова сняла с себя платье, как в мертвой тишине ночи ей
опять показалось, что как будто кто-то стукнул рюмкой у шкафика, в котором
покойный муж всегда держал под ключом вино и настойку. Платонида Андревна,
стянув с себя половину чулка, подождала и, не услыхав более ни одного звука,
подумала: верно, это возятся мыши.
Успокоив себя таким предположением, молодая женщина сдернула с себя
чулки и подошла к стоявшему перед окном маленькому паркетному столику;
постав
привередника", - подумала она и, нетерпеливо сбросив на пол две лишние
теперь подушки, развязала юбку и села на постель с такою смелостью, с какою
не подходила к ней и не садилась на нее ни разу отроду.
Эта рослая, дородная красавица с душою младенца, с силою мужчины, с
грудью, которая должна бы вскормить богатыря, теперь напоминала невиннейшую
пансионерку, которая, (вознаграждая себя за год стеснения, тешится
однодневной свободой отпуска.
Новые ощущения независимости и свободы так переполнили собою
младенческую душу и мысли Платониды Андревны, что ей даже не захотелось
более спать; да к тому же она и выспалась. Теперь ей хотелось сидеть,
думать, бог весть о чем думать, и только думать. Она так долго не смела ни
ступить; ни молвить слова без упрека и без поучения, и вот теперь она одна,
никто ее не видит на этой постели, никто ей не скажет: "чего ты тут вьешься?
чего егозишь, чего ерзаешь?"
Она пересела еще раз и еще; потом прилегла впоперек кровати и снова
привстала и, улыбнувшись на две лежащие на полу подушки, вспрыгнула,
постояла, завела назад за голову руки, закрыла глаза и через минуту, раскрыв
их, кинулась в страхе в угол постели и задрожала. На верхней подушке
покойного Марка, которую шаловливая вдова его сбросила на пол, по самой
средние была небольшая ложбиночка, как будто бы здесь кто-то незримый лежал
головою. В самом верху над этой запавшей ложбинкой, в том месте, где на
мертвецком венце нарисован спаситель, сидел серый ночной мотылек. Он сидел,
высоко приподнявшись на тоненьких ножках, и то поднимал, то опускал свои
крылышки, словно схимник, осеняющий воскрытиями своей мантии незамкнутую
могилу.
Платонида вздрогнула. Серая пыльная тля в мгновение ока истлила ее
эгоистическую радость; а этой порой мотылек и еще раз, и два, и три раза
тихо коснулся подушки своими крылами, и тихо же снялся, и тихо пропал за
окном во тьме теплой ночи.
Вдова быстро встала с постели, спешной рукой затворила за улетевшею
бабочкой открытую раму и молвила: "Грех мне! не честь мне; не след мне
валять по полу его подушки!"
С этими словами она подняла подушки с полу и положила их на пустую
лежанку.
В эту минуту ей послышалось, что у нее за дверью кто-то вздохнул.
Платонида схватила еще торопливее те же самые подушки и, положив их на
диван под святые, быстро отошла от них прочь и стала у своей кровати.
Теперь все было тихо по целой комнате, и на полу, и на холодной
лежанке, и за запертой дверью, и на постели.
- О, упокой, упокой его, господи, - лепетала себе вдова с чувством
теплой признательности к мужу за то, что он умер и оставил ее хоть госпожою
этого угла да постели. - Но полно мне полуношничать!
И Платонида стала раздеваться.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Но едва молодая вдова сняла с себя платье, как в мертвой тишине ночи ей
опять показалось, что как будто кто-то стукнул рюмкой у шкафика, в котором
покойный муж всегда держал под ключом вино и настойку. Платонида Андревна,
стянув с себя половину чулка, подождала и, не услыхав более ни одного звука,
подумала: верно, это возятся мыши.
Успокоив себя таким предположением, молодая женщина сдернула с себя
чулки и подошла к стоявшему перед окном маленькому паркетному столику;
постав