ое время прослыл в нем самым
преполезным человеком. Теперь, кажется, если бы Пизонский сам задумал
почему-нибудь оставить Старый Город, так все бы заговорили в один голос:
"Нет, как же это мы останемся без Константина Ионыча?" Почтмейстерша,
слывшая за большую хозяйку и великую ехидну, даже уж вперед несколько раз
публично выражала такое мнение, что без Пизонского в Старом Городе и жить
было бы невозможно.
С голоса почтмейстерши в самом скором времени то же самое заговорили о
Пизонском и другие.
- Нет, нет, нет, - говорили эти другие, - боже спаси нас остаться без
Константина Ионыча! Теперь даже вспомнить это время, как его у нас не было,
когда за всяким пустяком, бывало, посылай в губернию, так и не понимаешь
даже, как это мы и жили.
Пизонский, может быть, уже должен бы был заботиться о том, чтобы не
возбуждать против себя зависти и злословия, но Пизонский вел себя тихо,
ровно и, не возносясь своими успехами, не возбуждал и ничьей зависти.
Доброе имя его все росло, и общее расположение к нему все
увеличивалось. Расположение это выражалось не одними словами, но и делами. В
городе вдруг оказалось несколько лиц, которых стала серьезно занимать мысль
о том, как бы прочно устроить здесь быт многополезного Константина Ионыча,
Первая выразила такую заботливость почтмейстерша.
Эта полная животрепещущая дама, которой, как греческого огня, боялись
все почтальоны и которой больше всех боялся ее муж, зашла в своей
расположенности к многополезному Пизонскому до того, что вменила мужу в
непременную обязанность дать Пизонскому место при почтовой конторе.
- Матушка! - начинал, складывая на груди руки, умоляющий почтмейстер,
желая этим покорным жестом изъяснить супруге, как трудно создать для
Пизонского место при почтовой конторе.
- Что-с? - грозно окликала мужа животрепещущая почтмейстерша, - я этого
требую; слышите: требую?
- Ангел мой! - еще ниже одною нотою запевал почтмейстер, - но если
этого нельзя?
Почтмейстерша посмотрела на мужа холодным, презрительным взглядом.
- Голубчик Дезидерий Иваныч, - обратился на другой день почтмейстер к
своему сортировщику, - сделай милость, научи, как бы нам дать в конторе
Пизонскому место. Непременно этого требует Агафья Алексевна.
- Ах ты, боже мой! - отвечал сортировщик, и оба они с почтмейстером
задумались.
- Разве вот что, - начал, потянув себя двумя перстами за нижнюю губу,
Дезидерий Иваныч, - разве посадить его расписываться в получательской книге.
- Вы, ей-богу, министр, - отвечал обрадованный почтмейстер и тотчас же
послал сторожа за Константином Пизонским.
Призванный Пизонский и рад и не рад был своему счастью: с одной
стороны, его манила прелесть заработка за расписку вместо 'Неграмотных, а с
другой, как вспоминал он степень собственной грамотности и особенно брал в
расчет долговременное неупражнение в этом капризном искусстве, он не решался
взяться за это хитрое дело.
- Робка я, девушка, на пере, - говорил он почтмейстеру.
- Дезидерий Иваныч тебя, Константин Ионыч, поучит; он тебя поучит,
поучит.
Пизонский подумал и, поджигаемый безгрешной корыстью, отвечал: "Ну,
разве поучит".
Дали Пизонскому место "расписчика", но только не впрок пошло ему это
место по протекции. Первый же почтовый день, в который ему пришлось
расписыват
преполезным человеком. Теперь, кажется, если бы Пизонский сам задумал
почему-нибудь оставить Старый Город, так все бы заговорили в один голос:
"Нет, как же это мы останемся без Константина Ионыча?" Почтмейстерша,
слывшая за большую хозяйку и великую ехидну, даже уж вперед несколько раз
публично выражала такое мнение, что без Пизонского в Старом Городе и жить
было бы невозможно.
С голоса почтмейстерши в самом скором времени то же самое заговорили о
Пизонском и другие.
- Нет, нет, нет, - говорили эти другие, - боже спаси нас остаться без
Константина Ионыча! Теперь даже вспомнить это время, как его у нас не было,
когда за всяким пустяком, бывало, посылай в губернию, так и не понимаешь
даже, как это мы и жили.
Пизонский, может быть, уже должен бы был заботиться о том, чтобы не
возбуждать против себя зависти и злословия, но Пизонский вел себя тихо,
ровно и, не возносясь своими успехами, не возбуждал и ничьей зависти.
Доброе имя его все росло, и общее расположение к нему все
увеличивалось. Расположение это выражалось не одними словами, но и делами. В
городе вдруг оказалось несколько лиц, которых стала серьезно занимать мысль
о том, как бы прочно устроить здесь быт многополезного Константина Ионыча,
Первая выразила такую заботливость почтмейстерша.
Эта полная животрепещущая дама, которой, как греческого огня, боялись
все почтальоны и которой больше всех боялся ее муж, зашла в своей
расположенности к многополезному Пизонскому до того, что вменила мужу в
непременную обязанность дать Пизонскому место при почтовой конторе.
- Матушка! - начинал, складывая на груди руки, умоляющий почтмейстер,
желая этим покорным жестом изъяснить супруге, как трудно создать для
Пизонского место при почтовой конторе.
- Что-с? - грозно окликала мужа животрепещущая почтмейстерша, - я этого
требую; слышите: требую?
- Ангел мой! - еще ниже одною нотою запевал почтмейстер, - но если
этого нельзя?
Почтмейстерша посмотрела на мужа холодным, презрительным взглядом.
- Голубчик Дезидерий Иваныч, - обратился на другой день почтмейстер к
своему сортировщику, - сделай милость, научи, как бы нам дать в конторе
Пизонскому место. Непременно этого требует Агафья Алексевна.
- Ах ты, боже мой! - отвечал сортировщик, и оба они с почтмейстером
задумались.
- Разве вот что, - начал, потянув себя двумя перстами за нижнюю губу,
Дезидерий Иваныч, - разве посадить его расписываться в получательской книге.
- Вы, ей-богу, министр, - отвечал обрадованный почтмейстер и тотчас же
послал сторожа за Константином Пизонским.
Призванный Пизонский и рад и не рад был своему счастью: с одной
стороны, его манила прелесть заработка за расписку вместо 'Неграмотных, а с
другой, как вспоминал он степень собственной грамотности и особенно брал в
расчет долговременное неупражнение в этом капризном искусстве, он не решался
взяться за это хитрое дело.
- Робка я, девушка, на пере, - говорил он почтмейстеру.
- Дезидерий Иваныч тебя, Константин Ионыч, поучит; он тебя поучит,
поучит.
Пизонский подумал и, поджигаемый безгрешной корыстью, отвечал: "Ну,
разве поучит".
Дали Пизонскому место "расписчика", но только не впрок пошло ему это
место по протекции. Первый же почтовый день, в который ему пришлось
расписыват