онида Андревна.
- А ты еще попридвинься: так еще будет лучше.
Платонида Андревна в угоду свекру слегка подвинулась. Маркел Семеныч
долго смотрел ей на нос, на лоб, на ресницы и, наконец, проговорил:
- Ты, молодица, по муже хошь и плачь в свою меру, потому что он тебе
был муж; ну, очень-то уж ты не убивайся; ты забыта и обижена в моем доме не
будешь,
Платонида Андреева легонько поклонилась свекру.
Эта покорная благодарность так понравилась Маркелу Семенычу, что он,
слезая у ворот с дрожек, крепко сжал за локоть невесткину руку и еще раз
сказал ей:
- Не бойся, моя лебедь, никого не бойся.
За заупокойным столом Маркел Семеныч несколько раз публично
заговаривал, что хоша сын его и умер бездетным, но что он, почитаючи его
вдову, а свою невестку, желает ей сделать определение и намерен дать ей
равную с Авениром часть.
- А может быть даже, - добавлял он, искоса взглядывая на Авенира, -
может быть, что в таком буду мнении, что и все ей одной отпишу, как она того
заслуживает, потому что ничем я не могу ее укорить и всем я ею доволен, а
добро есть мое собственное - кому его захочу отдать, тому и отдам.
Платонида Андревна краснела до самых ушей, не знала, что ей говорить и
что думать, и в смущении растерянно кланялась за столом в пояс свекру.
Во все время обеда Маркел Семеныч все себя подправлял, все попивал по
чашечке и, наконец, захмелел. Проводив, как мог, гостей, он повалился на
диван и только бессмысленно произнес:
- Невестка!
Платонида Андревна с Авениром взяли старика под руки и отвели его в
спальню.
- Невестка! - произнес он снова, еще более заплетая языком, когда его
положили в постель.
- Что изволите? - спросила его Платонида Андревна; но Маркел Семеныч уж
спал и ничего ей не ответил.
Авенир с Платонидой оставили старика высыпаться и разошлись.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Авенир, побродив по огороду, пошел со двора, а молодая вдова села,
пригорюнясь, у окошечка. Сурового, неприветливого мужа ей не жаль было,
потому что ничего она от него во всю свою жизнь не видела, кроме угроз да
попреков, и никогда ничего лучшего не ожидала от него и в будущем. Но что же
и теперь у нее впереди? Что ждет ее, одинокую, вдовую, бесприданную, в ее
нынешних молодых годах? А жизнь так хороша, а жить так хочется, так манится,
так что-то кружится-кружится перед глазами...
- Эх, чур меня совсем, что это такое мне думается, - проговорила в
досаде Платонида Андревна и, сердито почесав одною рукою локоть другой руки,
оперлась ею о подоконник и села и стала глядеть, как на карнизе фронтона
амбаров сладко целуются с дружками сизые голуби.
Пусто и скучно вокруг; скучно и пусто и на сердце Платониды Андревны.
"Лучше б уж скорей состариться; лучше б я не шла никогда замуж; лучше б
меня в монастырь отдали..." - думала она, отирая кисейным рукавом
выступавшие на глазах почти детские слезы, и, вздыхая, перекладывала голову
с одной усталой руки на другую. Так прошел час-другой, и тяжелый день тихо
сгорел перед ее глазами.
В самые густые сумерки к ней вошел Авенир. Он оглянулся по комнате,
повесил на колок фуражку, сел против невестки на стул и подал ей на руке
кисть винограда.
- Где ты это взял, Авенир? - спросила его Платонида Андревна.
- Лялиным бакалеи пришла, так и этого привезли; только, говорят, его
тепер
- А ты еще попридвинься: так еще будет лучше.
Платонида Андревна в угоду свекру слегка подвинулась. Маркел Семеныч
долго смотрел ей на нос, на лоб, на ресницы и, наконец, проговорил:
- Ты, молодица, по муже хошь и плачь в свою меру, потому что он тебе
был муж; ну, очень-то уж ты не убивайся; ты забыта и обижена в моем доме не
будешь,
Платонида Андреева легонько поклонилась свекру.
Эта покорная благодарность так понравилась Маркелу Семенычу, что он,
слезая у ворот с дрожек, крепко сжал за локоть невесткину руку и еще раз
сказал ей:
- Не бойся, моя лебедь, никого не бойся.
За заупокойным столом Маркел Семеныч несколько раз публично
заговаривал, что хоша сын его и умер бездетным, но что он, почитаючи его
вдову, а свою невестку, желает ей сделать определение и намерен дать ей
равную с Авениром часть.
- А может быть даже, - добавлял он, искоса взглядывая на Авенира, -
может быть, что в таком буду мнении, что и все ей одной отпишу, как она того
заслуживает, потому что ничем я не могу ее укорить и всем я ею доволен, а
добро есть мое собственное - кому его захочу отдать, тому и отдам.
Платонида Андревна краснела до самых ушей, не знала, что ей говорить и
что думать, и в смущении растерянно кланялась за столом в пояс свекру.
Во все время обеда Маркел Семеныч все себя подправлял, все попивал по
чашечке и, наконец, захмелел. Проводив, как мог, гостей, он повалился на
диван и только бессмысленно произнес:
- Невестка!
Платонида Андревна с Авениром взяли старика под руки и отвели его в
спальню.
- Невестка! - произнес он снова, еще более заплетая языком, когда его
положили в постель.
- Что изволите? - спросила его Платонида Андревна; но Маркел Семеныч уж
спал и ничего ей не ответил.
Авенир с Платонидой оставили старика высыпаться и разошлись.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Авенир, побродив по огороду, пошел со двора, а молодая вдова села,
пригорюнясь, у окошечка. Сурового, неприветливого мужа ей не жаль было,
потому что ничего она от него во всю свою жизнь не видела, кроме угроз да
попреков, и никогда ничего лучшего не ожидала от него и в будущем. Но что же
и теперь у нее впереди? Что ждет ее, одинокую, вдовую, бесприданную, в ее
нынешних молодых годах? А жизнь так хороша, а жить так хочется, так манится,
так что-то кружится-кружится перед глазами...
- Эх, чур меня совсем, что это такое мне думается, - проговорила в
досаде Платонида Андревна и, сердито почесав одною рукою локоть другой руки,
оперлась ею о подоконник и села и стала глядеть, как на карнизе фронтона
амбаров сладко целуются с дружками сизые голуби.
Пусто и скучно вокруг; скучно и пусто и на сердце Платониды Андревны.
"Лучше б уж скорей состариться; лучше б я не шла никогда замуж; лучше б
меня в монастырь отдали..." - думала она, отирая кисейным рукавом
выступавшие на глазах почти детские слезы, и, вздыхая, перекладывала голову
с одной усталой руки на другую. Так прошел час-другой, и тяжелый день тихо
сгорел перед ее глазами.
В самые густые сумерки к ней вошел Авенир. Он оглянулся по комнате,
повесил на колок фуражку, сел против невестки на стул и подал ей на руке
кисть винограда.
- Где ты это взял, Авенир? - спросила его Платонида Андревна.
- Лялиным бакалеи пришла, так и этого привезли; только, говорят, его
тепер