ернутым комком, из которого мотались и коленкор, и холст, и
пола стеганой ватной шубеечки.
Ткнув этот сверточек Пизонскому, она дернула за локоть Авенира и
сказала:
- На, забеги оттуда в трактир, там чаю напейся, - и с этим она сунула
ему в руку пятиалтынный.
Авенир ласково отвел невесткину руку и проговорил:
- Спрячьте, невестка, спрячьте; вам самим надо; а я и без чаю хорош
буду.
С этими словами Авенир не хуже ловкого волтижера перелетел через
частокол и побежал вслед за Пизонским, который, обхватив руками данные ему
ветошки, уже выбирался широкими шагами на поле.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Древлепечатная бабушка Февронья Роховна, местная знахарка и акушерка,
была старуха очень добрая и, по замечанию Платониды Андревны, "не строгая".
Она пустила Пизонского с принесенными им в плетушке детьми пожить в
маленьком деревянном чуланчике, где у нее висели разные целебные и
мнимоцелебные коренья и травки. Пока до осени Пизонокий и приютился здесь,
так что по крайней мере и дождь и ночные холода ему с детьми были не
страшны; а Авенир каждую неделю раза два приносил сюда от Платониды Андревны
и печеного, и вареного, и молока, и свежей огородины. Пизонский устроивался.
Он постоянно сидел на полу в чулане возле кровати, на которой помещались его
дети, и то забавлял их самодельными игрушками, то ковылял иглою, перешивая
им из присылаемой Платонидой Андревной ветоши разные рубашечки, шапочки, фу-
фаечки да епанечки. Шил он прекрасно, как искусная женщина. Этому его
научили в монастыре, когда считали его девочкой. О Пизонском еще почти никто
в это время не знал в Старом Городе; а кто знал, тот или ничего о нем не
думал или думал, что это новый нищий, новый стоялец соборного притвора. Сама
бабушка Роховна, глядя на его возню и хлопоты, не предрекала ему другой
судьбины и мысленно упрекала его, зачем он забрал детишек.
- Как ты с ними будешь, Ионыч? - говорила ему не раз, указывая на
детей, бабушка Роховна.
- Бабушка, - отвечал старухе Пизонский, - сидел пророк Илия один в
степи безлюдной; пред очами его было море синее, а за спиною острая скала
каменная, и надо бы ему погибнуть голодом у этой скалы дикой.
- Так, батюшка, - подтвердила Роховна.
- Да послал к нему господь ворона, - говорил, оживляясь, Пизонский, - и
повелел птице кормить слугу своего, и она его кормила. Замечай: птица,
бабушка, кормила! птица!
- Так, батюшка, точно что кормила.
- Да, мать Февронья Роховна, кормила. И послал мне господь двух птиц:
летает ко мне ворон Авенир, и печется обо мне белая лебедь Платанида
Андревна, и прокормят они меня с цыплятками моими, пока я обошью ребятенок и
сам стану на ноги.
"Где тебе стать на ноги?" - молча думала про себя, отходя от него,
бабушка Роховна; но скоро она переменила это мнение.
Константин Ионыч, принимая пособие Авенира и Платониды, и сам не сидел
сиднем и не ждал воды под лежачий камень. Энциклопедизм его скоро ему
пригодился и его выручил. Пизонский показал бабушке Роховле, что ни сам он,
"и его цыпляты не пропадут ни с холоду, ни с голоду.
Обшив девочек, Константин Ионыч вступил с бабушкой в переговоры о
дозволении обрядить ее чулан, на свой счет в жилую каморку, с тем что он,
как бог его поправит, сдаст ей все в порядке, а пока будет здесь жить,
станет ей платить по полтиннику в м
пола стеганой ватной шубеечки.
Ткнув этот сверточек Пизонскому, она дернула за локоть Авенира и
сказала:
- На, забеги оттуда в трактир, там чаю напейся, - и с этим она сунула
ему в руку пятиалтынный.
Авенир ласково отвел невесткину руку и проговорил:
- Спрячьте, невестка, спрячьте; вам самим надо; а я и без чаю хорош
буду.
С этими словами Авенир не хуже ловкого волтижера перелетел через
частокол и побежал вслед за Пизонским, который, обхватив руками данные ему
ветошки, уже выбирался широкими шагами на поле.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Древлепечатная бабушка Февронья Роховна, местная знахарка и акушерка,
была старуха очень добрая и, по замечанию Платониды Андревны, "не строгая".
Она пустила Пизонского с принесенными им в плетушке детьми пожить в
маленьком деревянном чуланчике, где у нее висели разные целебные и
мнимоцелебные коренья и травки. Пока до осени Пизонокий и приютился здесь,
так что по крайней мере и дождь и ночные холода ему с детьми были не
страшны; а Авенир каждую неделю раза два приносил сюда от Платониды Андревны
и печеного, и вареного, и молока, и свежей огородины. Пизонский устроивался.
Он постоянно сидел на полу в чулане возле кровати, на которой помещались его
дети, и то забавлял их самодельными игрушками, то ковылял иглою, перешивая
им из присылаемой Платонидой Андревной ветоши разные рубашечки, шапочки, фу-
фаечки да епанечки. Шил он прекрасно, как искусная женщина. Этому его
научили в монастыре, когда считали его девочкой. О Пизонском еще почти никто
в это время не знал в Старом Городе; а кто знал, тот или ничего о нем не
думал или думал, что это новый нищий, новый стоялец соборного притвора. Сама
бабушка Роховна, глядя на его возню и хлопоты, не предрекала ему другой
судьбины и мысленно упрекала его, зачем он забрал детишек.
- Как ты с ними будешь, Ионыч? - говорила ему не раз, указывая на
детей, бабушка Роховна.
- Бабушка, - отвечал старухе Пизонский, - сидел пророк Илия один в
степи безлюдной; пред очами его было море синее, а за спиною острая скала
каменная, и надо бы ему погибнуть голодом у этой скалы дикой.
- Так, батюшка, - подтвердила Роховна.
- Да послал к нему господь ворона, - говорил, оживляясь, Пизонский, - и
повелел птице кормить слугу своего, и она его кормила. Замечай: птица,
бабушка, кормила! птица!
- Так, батюшка, точно что кормила.
- Да, мать Февронья Роховна, кормила. И послал мне господь двух птиц:
летает ко мне ворон Авенир, и печется обо мне белая лебедь Платанида
Андревна, и прокормят они меня с цыплятками моими, пока я обошью ребятенок и
сам стану на ноги.
"Где тебе стать на ноги?" - молча думала про себя, отходя от него,
бабушка Роховна; но скоро она переменила это мнение.
Константин Ионыч, принимая пособие Авенира и Платониды, и сам не сидел
сиднем и не ждал воды под лежачий камень. Энциклопедизм его скоро ему
пригодился и его выручил. Пизонский показал бабушке Роховле, что ни сам он,
"и его цыпляты не пропадут ни с холоду, ни с голоду.
Обшив девочек, Константин Ионыч вступил с бабушкой в переговоры о
дозволении обрядить ее чулан, на свой счет в жилую каморку, с тем что он,
как бог его поправит, сдаст ей все в порядке, а пока будет здесь жить,
станет ей платить по полтиннику в м