пать, Женюшка.
"Глава семнадцатая. СЛОВО С ВЕСОМ"
Мать Агния у окна своей спальни вязала нитяной чулок. Перед нею на
стуле сидела сестра Феоктиста и разматывала с моталки бумагу. Был
двенадцатый час дня.
-- Это, конечно, делает тебе честь, -- говорила игуменья, обращаясь к
сестре Феоктисте: -- а все же так нельзя. Я просила губернатора, чтобы тебе
твое, что следует, от свекрови истребовали и отдали.
Феоктиста не отрывала глаз от работы и молчала.
Голос игуменьи на этот раз был как-то слабее обыкновенного: ей сильно
нездоровилось.
-- Пока ты здорова, конечно, можешь и без поддержки прожить, --
продолжала мать Агния, -- а помилуй Бог болезни, -- тогда что?
-- Я, матушка, здорова, -- тихо отвечала Феоктиста.
-- Ну, да. Я об этом не говорю теперь, а ведь жив человек живое и
думает. Мало ли чем Господь может посетить: тогда копеечка-то и понадобится.
Феоктиста вздохнула.
-- И опять, что не в коня корм-то класть, -- рассуждала мать Агния. --
Другое дело, если бы оставила ты свое доброе родным, или не родным, да
людям, которые понимали бы, что ты это делаешь от благородства, и сами бы
поучались быть поближе к добру-то и к Богу. Тут бы и говорить нечего: дело
хорошее. А то что из всего этого выходит? Свекровь твоя уж наверное тебя же
дурой считает, да и весь город-то, мужланы-то ваши, о тебе того же мнения.
``Вон, мол, дуру-то как обделали``, да и сами того же на других, тебе
подобных овцах, искать станут. Подумай сама, не правду ли я говорю?
-- Не знаю, матушка, -- краснея, проронила Феоктиста.
В келье наступило молчание.
Игуменья быстро шевелила чулочными прутками и смотрела на свою работу,
несколько надвинув брови и о чем-то напряженно размышляя. Феоктиста также
усердно работала, и с полчаса в келье только и было слышно, что щелканье
чулочных спиц да ровный, усыпляющий шум деревянной моталки.
-- Дома мать игуменья? -- произнес среди этой тишины мужской голос в
передней. Игуменья подняла на лоб очки и, относясь к Феоктисте, проговорила:
-- Кто бы это такой?
Феоктиста немедленно встала и в комнате девочек встретилась с
Бахаревым, который шутливо погрозил ей пальцем и вошел к игуменье.
-- Здравствуй, сестра! -- произнес он, целуя руки матери Агнии.
-- Здравствуй, Егор! -- отвечала игуменья, снова надев очки и снова
зашевелив стальными спицами.
-- Как живешь-можешь?
-- Что мне делается? Живу, Богу молюсь да хлеб жую. Как вы там живете?
-- И мы живем.
-- Ну и хорошо. К губернатору, что ли, приехал?
-- Да и делишки кое-какие собрались, и с тобой захотелось повидаться.
-- Спасибо. -- Чаю хочешь?
-- Пожалуй.
-- Феоктиста! скажи там, -- распорядилась игуменья.
Феоктиста вышла и через минуту вошла снова.
-- Эх, сестра Феоктиста, -- шутил Бахарев, -- как на вас и смотреть, уж
не знаю!
-- Как изволите? -- спросила спокойно ничего не расслышавшая Феоктиста,
но покраснела, зная, что Бахарев любит пройтись насчет ее земной красоты.
-- Полно врать-то! Тоже любезничать: седина в голову, а бес в ребро, --
с поддельным неудовольствием остановила его игуменья и, посмотрев с
артистическим наслаждением на Феоктисту, сказала: -- Иди пока домой. Я тебя
вызову, когда будет нужно.
Монахиня поставила в уголок моталку, положила на нее клубок, низко
поклонилась,
"Глава семнадцатая. СЛОВО С ВЕСОМ"
Мать Агния у окна своей спальни вязала нитяной чулок. Перед нею на
стуле сидела сестра Феоктиста и разматывала с моталки бумагу. Был
двенадцатый час дня.
-- Это, конечно, делает тебе честь, -- говорила игуменья, обращаясь к
сестре Феоктисте: -- а все же так нельзя. Я просила губернатора, чтобы тебе
твое, что следует, от свекрови истребовали и отдали.
Феоктиста не отрывала глаз от работы и молчала.
Голос игуменьи на этот раз был как-то слабее обыкновенного: ей сильно
нездоровилось.
-- Пока ты здорова, конечно, можешь и без поддержки прожить, --
продолжала мать Агния, -- а помилуй Бог болезни, -- тогда что?
-- Я, матушка, здорова, -- тихо отвечала Феоктиста.
-- Ну, да. Я об этом не говорю теперь, а ведь жив человек живое и
думает. Мало ли чем Господь может посетить: тогда копеечка-то и понадобится.
Феоктиста вздохнула.
-- И опять, что не в коня корм-то класть, -- рассуждала мать Агния. --
Другое дело, если бы оставила ты свое доброе родным, или не родным, да
людям, которые понимали бы, что ты это делаешь от благородства, и сами бы
поучались быть поближе к добру-то и к Богу. Тут бы и говорить нечего: дело
хорошее. А то что из всего этого выходит? Свекровь твоя уж наверное тебя же
дурой считает, да и весь город-то, мужланы-то ваши, о тебе того же мнения.
``Вон, мол, дуру-то как обделали``, да и сами того же на других, тебе
подобных овцах, искать станут. Подумай сама, не правду ли я говорю?
-- Не знаю, матушка, -- краснея, проронила Феоктиста.
В келье наступило молчание.
Игуменья быстро шевелила чулочными прутками и смотрела на свою работу,
несколько надвинув брови и о чем-то напряженно размышляя. Феоктиста также
усердно работала, и с полчаса в келье только и было слышно, что щелканье
чулочных спиц да ровный, усыпляющий шум деревянной моталки.
-- Дома мать игуменья? -- произнес среди этой тишины мужской голос в
передней. Игуменья подняла на лоб очки и, относясь к Феоктисте, проговорила:
-- Кто бы это такой?
Феоктиста немедленно встала и в комнате девочек встретилась с
Бахаревым, который шутливо погрозил ей пальцем и вошел к игуменье.
-- Здравствуй, сестра! -- произнес он, целуя руки матери Агнии.
-- Здравствуй, Егор! -- отвечала игуменья, снова надев очки и снова
зашевелив стальными спицами.
-- Как живешь-можешь?
-- Что мне делается? Живу, Богу молюсь да хлеб жую. Как вы там живете?
-- И мы живем.
-- Ну и хорошо. К губернатору, что ли, приехал?
-- Да и делишки кое-какие собрались, и с тобой захотелось повидаться.
-- Спасибо. -- Чаю хочешь?
-- Пожалуй.
-- Феоктиста! скажи там, -- распорядилась игуменья.
Феоктиста вышла и через минуту вошла снова.
-- Эх, сестра Феоктиста, -- шутил Бахарев, -- как на вас и смотреть, уж
не знаю!
-- Как изволите? -- спросила спокойно ничего не расслышавшая Феоктиста,
но покраснела, зная, что Бахарев любит пройтись насчет ее земной красоты.
-- Полно врать-то! Тоже любезничать: седина в голову, а бес в ребро, --
с поддельным неудовольствием остановила его игуменья и, посмотрев с
артистическим наслаждением на Феоктисту, сказала: -- Иди пока домой. Я тебя
вызову, когда будет нужно.
Монахиня поставила в уголок моталку, положила на нее клубок, низко
поклонилась,