начала Ольга
Сергеевна. -- Прежние институтки тоже так не поступали. Прежние всегда
старались превосходить одна другую в великодушии.
-- Если одна пила рюмку уксусу, то другая две за нее, -- подхватил
развеселившийся Бахарев и захохотал.
-- Да, -- продолжала Ольга Сергеевна, -- а вы вот не так. Лиза у вас
ночевала но вашему приглашению, а вы не удовлетворяете ее просьбы.
Лиза во время этого разговора старалась смотреть как можно спокойнее.
-- Лизанька, вероятно, и совсем готова была бы у вас остаться, а вы не
хотите подарить ей одну ночку.
-- Я не могу, Ольга Сергеевна.
-- Отчего же она могла?
-- У меня хозяйство, я ничем не распорядилась.
-- А, вы хозяйничаете!
-- Не могу выдерживать. Я и за обедом едва могла промолчать на все эти
задиранья. Господи! укроти ты мое сердце! -- сказала Лиза, выйдя из-за чая.
Ольга Сергеевна прямо из-за самовара ушла к себе; для Гловацкой велели
запрягать ее лошадь, а на балкон подали душистый розовый варенец.
Вся семья, кроме старухи, сидела на балконе. На дворе были густые
летние сумерки, и из-за меревского сада выплывала красная луна.
-- Ах, луна! -- воскликнула Лиза.
-- Что это, Лиза! точно вы не видали луны, -- заметила Зинаида
Егоровна.
-- И этого нельзя? -- сухо спросила Лиза.
-- Не нельзя, а смешно. Тебя прозовут мечтательницею. Зачем же быть
смешною?
К крыльцу подали дрожки Гловацкой, и Женни стала надевать шляпку.
-- Надолго теперь, Женни?
-- Не знаю, Лизочка. Я постараюсь увидеть тебя поскорее.
-- Вы уж и замуж без Лизы не выходите, -- смеясь, проговорил Бахарев.
-- Я уж вам сказала, Егор Николаевич, что мы с Лизой еще и не
собираемся замуж.
Бахарев продекламировал:
Золотая волюшка
Мне милей всего,
Не надо мне с волею
В свете ничего.
-- Так ли?
-- Именно так, Егор Николаевич.
-- И ты тоже, Лизок?
-- О да, тысячу раз да, папа.
-- Ну вот, говорят, институтки переменились! Все те же, и все те же у
них песенки.
Егор Николаевич снова расхохотался. Женни простилась и вышла. Зина,
Софи и Лиза проводили ее до самых дрожек.
-- Какая ты счастливица, Женни: ехать ночью одной по лесу. Ах, как
хорошо!
-- Боже мой! что это, в самом деле, у тебя, Лиза, то ночь, то луна,
дружба... тебя просто никуда взять нельзя, с тобою засмеют, -- произнесла
по-французски Зинаида Егоровна.
Женни заметила при свете луны, как на глазах Лизы блеснули слезы, но не
слезы горя и отчаяния, а сердитые непокорные слезы, и прежде чем она успела
что-нибудь сообразить, та откинула волосы и резко сказала:
-- Ну, однако, это уж надоело. Знайте же, что мне все равно не только
то, что скажут обо мне ваши знакомые, но даже и все то, что с этой минуты
станете обо мне думать сами вы, и моя мать, и мой отец. Прощай, Женни, --
добавила она и шибко взбежала по ступеням крыльца.
-- Однако какие там странные вещи, в самом деле, творятся, папа, --
говорила Женни, снимая у себя в комнате шляпку.
-- Что такое, Женюшка?
Гловацкая рассказала отцу все происходившее на ее глазах в Мереве.
-- Это скверно, -- заметил старик. -- Чудаки, право! люди не злые,
особенно Егор Николаевич, а живут Бог знает как. Надо бы Агнесе Николаевне
это умненечко шепнуть: она направит все иначе, -- а пока Христос с тобою --
иди с Богом с
Сергеевна. -- Прежние институтки тоже так не поступали. Прежние всегда
старались превосходить одна другую в великодушии.
-- Если одна пила рюмку уксусу, то другая две за нее, -- подхватил
развеселившийся Бахарев и захохотал.
-- Да, -- продолжала Ольга Сергеевна, -- а вы вот не так. Лиза у вас
ночевала но вашему приглашению, а вы не удовлетворяете ее просьбы.
Лиза во время этого разговора старалась смотреть как можно спокойнее.
-- Лизанька, вероятно, и совсем готова была бы у вас остаться, а вы не
хотите подарить ей одну ночку.
-- Я не могу, Ольга Сергеевна.
-- Отчего же она могла?
-- У меня хозяйство, я ничем не распорядилась.
-- А, вы хозяйничаете!
-- Не могу выдерживать. Я и за обедом едва могла промолчать на все эти
задиранья. Господи! укроти ты мое сердце! -- сказала Лиза, выйдя из-за чая.
Ольга Сергеевна прямо из-за самовара ушла к себе; для Гловацкой велели
запрягать ее лошадь, а на балкон подали душистый розовый варенец.
Вся семья, кроме старухи, сидела на балконе. На дворе были густые
летние сумерки, и из-за меревского сада выплывала красная луна.
-- Ах, луна! -- воскликнула Лиза.
-- Что это, Лиза! точно вы не видали луны, -- заметила Зинаида
Егоровна.
-- И этого нельзя? -- сухо спросила Лиза.
-- Не нельзя, а смешно. Тебя прозовут мечтательницею. Зачем же быть
смешною?
К крыльцу подали дрожки Гловацкой, и Женни стала надевать шляпку.
-- Надолго теперь, Женни?
-- Не знаю, Лизочка. Я постараюсь увидеть тебя поскорее.
-- Вы уж и замуж без Лизы не выходите, -- смеясь, проговорил Бахарев.
-- Я уж вам сказала, Егор Николаевич, что мы с Лизой еще и не
собираемся замуж.
Бахарев продекламировал:
Золотая волюшка
Мне милей всего,
Не надо мне с волею
В свете ничего.
-- Так ли?
-- Именно так, Егор Николаевич.
-- И ты тоже, Лизок?
-- О да, тысячу раз да, папа.
-- Ну вот, говорят, институтки переменились! Все те же, и все те же у
них песенки.
Егор Николаевич снова расхохотался. Женни простилась и вышла. Зина,
Софи и Лиза проводили ее до самых дрожек.
-- Какая ты счастливица, Женни: ехать ночью одной по лесу. Ах, как
хорошо!
-- Боже мой! что это, в самом деле, у тебя, Лиза, то ночь, то луна,
дружба... тебя просто никуда взять нельзя, с тобою засмеют, -- произнесла
по-французски Зинаида Егоровна.
Женни заметила при свете луны, как на глазах Лизы блеснули слезы, но не
слезы горя и отчаяния, а сердитые непокорные слезы, и прежде чем она успела
что-нибудь сообразить, та откинула волосы и резко сказала:
-- Ну, однако, это уж надоело. Знайте же, что мне все равно не только
то, что скажут обо мне ваши знакомые, но даже и все то, что с этой минуты
станете обо мне думать сами вы, и моя мать, и мой отец. Прощай, Женни, --
добавила она и шибко взбежала по ступеням крыльца.
-- Однако какие там странные вещи, в самом деле, творятся, папа, --
говорила Женни, снимая у себя в комнате шляпку.
-- Что такое, Женюшка?
Гловацкая рассказала отцу все происходившее на ее глазах в Мереве.
-- Это скверно, -- заметил старик. -- Чудаки, право! люди не злые,
особенно Егор Николаевич, а живут Бог знает как. Надо бы Агнесе Николаевне
это умненечко шепнуть: она направит все иначе, -- а пока Христос с тобою --
иди с Богом с