-- Отчего же-с?
-- Оттого, что если полиция идет, так уж она знает, куда идет, и,
наконец, вместе жить и чужим людям никому не запрещено.
-- Ну ведь вот то-то и есть, что с вами не сговоришь. Отчего ж я думаю
иначе? Верно уж я имею свои основания, -- заговорил Белоярцев, позволивший
себе по поводу экстренного случая и с Лизою беседовать в своем любимом тоне.
Лиза ничего ему не ответила. Не до него ей было.
-- И опять, надо знать, как держать себя, -- начал Белоярцев. -- Надо
держать себя с достоинством, но без выходок, вежливо, надо лавировать.
-- А пока они придут, надо сидеть вместе или можно ложиться? --
спросила Бертольди.
Белоярцев походил молча и отвечал, что надо посидеть.
-- Может быть, разойтись по своим комнатам?
-- Зачем же по своим комнатам. Семья разве не может сидеть в зале.
Все просидели с часок: скука была нестерпимая, и, несмотря на тревожное
ожидание обыска, иные начали позевывать.
-- Возьмите какие-нибудь тетради, будто переводите, что ли, или работу
возьмите, -- командовал Белоярцев.
-- На переводах есть райнеровские поправки, -- отозвалась Ступина.
-- Что ж такое, что поправки: никто не станет листовать ваших тетрадей.
Бертольди принесла две тетради, из которых одну положила перед собою, а
другую перед Ступиной. Каверина вышла к своему ребенку, который был очень
болен.
В зале снова водворилось скучное молчание. Белоярцев прохаживался,
поглядывая на часы, и, остановясь у одного окна, вдруг воскликнул:
-- Ну да, да, да: вот у нас всегда так! О поправках на тетрадях помним,
а вот такие документы разбрасываем по окнам!
Он поднес к столу пустой конверт, надписанный когда-то Райнером
``Ступиной в квартире Белоярцева``.
-- Еще и ``в квартире Белоярцева``, -- произнес он с упреком, сожигая
на свече конверт.
-- Это пустяки, -- проговорила Ступина.
-- Пустяки-с! Я только не знаю, отчего вы не замечаете, что я не
пренебрегаю никакими пустяками?
-- Вы особенный человек, -- отвечала та с легкой иронией.
Вышла опять скучнейшая пауза.
-- Который час? -- спросила Ступина.
-- Скоро десять.
-- Не идти ли спать со скуки?
-- Какой же сон! Помилуйте, Анна Львовна, ну какой теперь сон в десять
часов!
-- Да чего ж напрасно сидеть. Ничего не будет.
-- Ну да; вам больше знать, -- полупрезрительно протянул Белоярцев.
В это мгновение на дворе стукнула калитка, потом растворилась дверь,
ведущая со двора на лестницу, и по кирпичным ступеням раздался тяжелый
топот, кашель и голоса.
-- А что-с! -- воскликнул, бледнея, Белоярцев, злобно взглянув на
Ступину.
Бледность разом покрыла все лица. Из коридора показалась бледная же
Каверина, а из-за нее спокойное широкое лицо Марфы.
Шаги и говор раздались у самой лестницы, и, наконец, дрогнул звонок.
Белоярцев присел на окно. Зала представляла неподвижную живую картину ужаса.
Послышался второй звонок.
-- Ну отпирайте, ведь не отсидимся уж, -- сказала Каверина.
Бертольди пошла в переднюю, в темноте перекрестилась и повернула ключ.
Тяжелый роковой топот раздался в темной передней, и на порог залы выползла
небольшая круглая фигурка в крытом сукном овчинном тулупе, воротник которого
был завернут за уши.
Фигура приподняла было ко лбу руку с сложенными перстами, но, не находя
по углам ни одного образа,