стало в Петербурге.
"Глава восемнадцатая. ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ"
Четвертые сутки Лизе не удалось просидеть в своей комнате. Белоярцев в
этот день не обедал дома и прискакал только в шесть часов. Он вошел,
придавая своему лицу самый встревоженный и озабоченный вид.
-- Все дома? -- спросил он, пробегая в свою комнату.
-- Все, -- лениво ответила Бертольди.
-- А Бахарева? -- спросил он, снова выбежав в залу.
-- Она в своей комнате.
-- Зовите ее скорее сюда. У нас сегодня непременно будет полиция.
-- Полиция! -- воскликнуло разом несколько голосов.
-- Да, да, да, уж когда я говорю, так это так. Сегодня ночью арестовали
Райнера; квартира его опечатана, и все бумаги взяты.
Бертольди бросилась с этой новостью к Лизе.
-- Нужно все сжечь, все, что может указать на наши сношения с Райнером,
-- говорил Белоярцев, оглядываясь на все стороны и соображая, что бы такое
начать жечь.
Вошла Лиза. Она была бледна и едва держалась на ногах. Ее словно
расшибло известие об аресте Райнера.
-- У вас, Лизавета Егоровна, могут быть письма Райнера? -- отнесся к
ней Белоярцев.
-- Есть, -- отвечала Лиза.
-- Их нужно немедленно уничтожить.
-- Все пустые, обыкновенные письма: они не имеют никакого политического
значения.
-- Все-таки их нужно уничтожить: они могут служить указанием на его
связь с нами.
Лиза встала и через пять минут возвратилась с пачкою записок.
-- Сжигайте, -- сказала она, положив их на стол.
Белоярцев развязал пачку и начал кидать письма по одному в пылающий
камин. Лиза молча глядела на вспыхивающую и берущуюся черным пеплом бумагу.
В душе ее происходила ужасная мука. ``Всех ты разогнала и растеряла``, --
шептало ей чувство, болезненно сжимавшее ее сердце.
-- У вас еще есть что-нибудь? -- осведомился Белоярцев.
-- Ничего, -- отвечала Лиза, и то же чувство опять словно с хохотом
давнуло ее сердце и сказало: ``да, у тебя больше нет ничего``.
-- Что же еще жечь? Давайте что жечь? -- добивался Белоярцев.
Ступина принесла и бросила какие-то два письма, Каверина кинула в огонь
свой давний дневник, Прорвич -- составленный им лет шесть тому назад проект
демократической республики, умещавшийся всего на шести писанных страничках.
Одна Бертольди нашла у себя очень много материала, подлежащего сожжению. Она
беспрестанно подносила Белоярцеву целые кипы и с торжеством говорила:
-- Жгите.
Но, наконец, и ее запас горючего вещества иссяк.
-- Давайте же? -- спрашивал Белоярцев.
-- Все, -- ответила Бертольди.
Белоярцев встал и пошел в свою комнату. Долго он там возился и,
наконец, вынес оттуда огромную груду бумаг. Бросив все это в камин, он
раскопал кочережкою пепел и сказал:
-- Ну, теперь милости просим.
Женщины сидели молча в весьма неприятном раздумье; скука была страшная.
-- Да, -- начал Белоярцев, -- пока пожалуют дорогие гости, нам нужно
условиться, что говорить. Надо сказать, что все мы родственники, и говорить
это в одно слово. Вы, mademoiselle Бертольди, скажите, что вы жена Прорвича.
-- Отлично, -- отозвалась Бертольди.
-- Вы назовитесь хоть моею женою, -- продолжал он, относясь к Ступиной,
-- а вы, Лизавета Егоровна, скажите, что вы моя сестра.
-- К чему же это?
-- Так, чтобы замаскировать нашу ассоциацию.
-- Это очень плохая маска: никто не поверит такой басне.
"Глава восемнадцатая. ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ"
Четвертые сутки Лизе не удалось просидеть в своей комнате. Белоярцев в
этот день не обедал дома и прискакал только в шесть часов. Он вошел,
придавая своему лицу самый встревоженный и озабоченный вид.
-- Все дома? -- спросил он, пробегая в свою комнату.
-- Все, -- лениво ответила Бертольди.
-- А Бахарева? -- спросил он, снова выбежав в залу.
-- Она в своей комнате.
-- Зовите ее скорее сюда. У нас сегодня непременно будет полиция.
-- Полиция! -- воскликнуло разом несколько голосов.
-- Да, да, да, уж когда я говорю, так это так. Сегодня ночью арестовали
Райнера; квартира его опечатана, и все бумаги взяты.
Бертольди бросилась с этой новостью к Лизе.
-- Нужно все сжечь, все, что может указать на наши сношения с Райнером,
-- говорил Белоярцев, оглядываясь на все стороны и соображая, что бы такое
начать жечь.
Вошла Лиза. Она была бледна и едва держалась на ногах. Ее словно
расшибло известие об аресте Райнера.
-- У вас, Лизавета Егоровна, могут быть письма Райнера? -- отнесся к
ней Белоярцев.
-- Есть, -- отвечала Лиза.
-- Их нужно немедленно уничтожить.
-- Все пустые, обыкновенные письма: они не имеют никакого политического
значения.
-- Все-таки их нужно уничтожить: они могут служить указанием на его
связь с нами.
Лиза встала и через пять минут возвратилась с пачкою записок.
-- Сжигайте, -- сказала она, положив их на стол.
Белоярцев развязал пачку и начал кидать письма по одному в пылающий
камин. Лиза молча глядела на вспыхивающую и берущуюся черным пеплом бумагу.
В душе ее происходила ужасная мука. ``Всех ты разогнала и растеряла``, --
шептало ей чувство, болезненно сжимавшее ее сердце.
-- У вас еще есть что-нибудь? -- осведомился Белоярцев.
-- Ничего, -- отвечала Лиза, и то же чувство опять словно с хохотом
давнуло ее сердце и сказало: ``да, у тебя больше нет ничего``.
-- Что же еще жечь? Давайте что жечь? -- добивался Белоярцев.
Ступина принесла и бросила какие-то два письма, Каверина кинула в огонь
свой давний дневник, Прорвич -- составленный им лет шесть тому назад проект
демократической республики, умещавшийся всего на шести писанных страничках.
Одна Бертольди нашла у себя очень много материала, подлежащего сожжению. Она
беспрестанно подносила Белоярцеву целые кипы и с торжеством говорила:
-- Жгите.
Но, наконец, и ее запас горючего вещества иссяк.
-- Давайте же? -- спрашивал Белоярцев.
-- Все, -- ответила Бертольди.
Белоярцев встал и пошел в свою комнату. Долго он там возился и,
наконец, вынес оттуда огромную груду бумаг. Бросив все это в камин, он
раскопал кочережкою пепел и сказал:
-- Ну, теперь милости просим.
Женщины сидели молча в весьма неприятном раздумье; скука была страшная.
-- Да, -- начал Белоярцев, -- пока пожалуют дорогие гости, нам нужно
условиться, что говорить. Надо сказать, что все мы родственники, и говорить
это в одно слово. Вы, mademoiselle Бертольди, скажите, что вы жена Прорвича.
-- Отлично, -- отозвалась Бертольди.
-- Вы назовитесь хоть моею женою, -- продолжал он, относясь к Ступиной,
-- а вы, Лизавета Егоровна, скажите, что вы моя сестра.
-- К чему же это?
-- Так, чтобы замаскировать нашу ассоциацию.
-- Это очень плохая маска: никто не поверит такой басне.