тв нет, Лизавета Егоровна. Нужны люди и нужны деньги, а у нас
ни того, ни другого.
-- Так клином земля русская и сошлась для нас!
-- Мы, Лизавета Егоровна, русской земли не знаем, и она нас не знает.
Может быть, на ней есть и всякие люди, да с нами нет таких, какие нам нужны.
-- Вы же сами признаете искренность за нашими женщинами.
-- Да средств, средств нет, Лизавета Егоровна! Ничего начинать вновь
при таких обстоятельствах невозможно.
-- И вы решились все оставить?
-- Не я, а само дело показывает вам, что вы должны его оставить.
-- И жить по-старому?
-- И эту историю тянуть дальше невозможно. Все это неминуемо должно
будет рассыпаться само собою при таких учредителях.
-- Ну, идите же к нам: ваше участие в деле может его поправить.
-- Не может, не может, Лизавета Егоровна, и я не желаю вмешиваться ни
во что.
-- Пусть все погибнет?
-- Пусть погибнет, и чем скорее, тем лучше.
-- Это говорите вы, Райнер!
-- Я, Райнер.
-- Социалист!
-- Я, социалист Райнер, я, Лизавета Егоровна, от всей души желаю, чтобы
так или иначе скорее уничтожилась жалкая смешная попытка, профанирующая
учение, в которое я верю. Я, социалист Райнер, буду рад, когда в Петербурге
не будет Дома Согласия. Я благословлю тот час, когда эта безобразная,
эгоистичная и безнравственная куча самозванцев разойдется и не станет
мотаться на людских глазах.
Лиза стояла молча.
-- Поймите же, Лизавета Егоровна, что я не могу, я не в силах видеть
этих ничтожных людей, этих самозванцев, по милости которых в человеческом
обществе бесчестятся и предаются позору и посмеянию принципы, в которых я
вырос и за которые готов сто раз отдать всю свою кровь по капле.
-- Понимаю, -- тихо и презрительно произнесла Лиза.
Оба они стояли молча у окна пустой залы Вязмитиновых.
-- Вы сами скоро убедитесь, -- начал Райнер, -- что...
-- Все социалисты вздор и чепуха, -- подсказала Лиза.
-- Зачем же подсказывать не то, что человек хотел сказать?
-- Что же? Вы человек, которому я верила, с которым мы во всем
согласились, с которым... даже думала никогда не расставаться...
-- Позвольте: из-за чего же нам расставаться?
-- И вы вот что вышли! Трусить, идти на попятный двор и, наконец,
желать всякого зла социализму! -- перебила его Лиза.
-- Не социализму, а... вздорам, которые во имя его затеяны пустыми
людьми.
-- Где же ваше снисхождение к людям? Где же то всепрощение, о котором
вы так красно говорили?
-- Вы злоупотребляете словами, Лизавета Егоровна, -- отвечал,
покраснев, Райнер.
-- А вы делаете еще хуже. Вы злоупотребляете...
-- Чем-с?
-- Доверием.
Райнер вспыхнул и тотчас же побледнел как полотно.
-- И это человек, которому... На котором... с которым я думала...
-- Но Бога ради: ведь вы же видите, что ничего нельзя делать! --
воскликнул Райнер.
-- Тому, у кого коротка воля и кто мало дорожит доверием к своим
словам.
Райнер хотел что-то отвечать, но слово застряло у него в горле.
-- А как красно вы умели рассказывать! -- продолжала Лиза. -- Трудно
было думать, что у вас меньше решимости и мужества, чем у Белоярцева.
-- Вы пользуетесь правами вашего пола, -- отвечал, весь дрожа, Райнер.
-- Вы меня нестерпимо обижаете, с тем чтобы возбудить во мне ложную гордость
и зас
ни того, ни другого.
-- Так клином земля русская и сошлась для нас!
-- Мы, Лизавета Егоровна, русской земли не знаем, и она нас не знает.
Может быть, на ней есть и всякие люди, да с нами нет таких, какие нам нужны.
-- Вы же сами признаете искренность за нашими женщинами.
-- Да средств, средств нет, Лизавета Егоровна! Ничего начинать вновь
при таких обстоятельствах невозможно.
-- И вы решились все оставить?
-- Не я, а само дело показывает вам, что вы должны его оставить.
-- И жить по-старому?
-- И эту историю тянуть дальше невозможно. Все это неминуемо должно
будет рассыпаться само собою при таких учредителях.
-- Ну, идите же к нам: ваше участие в деле может его поправить.
-- Не может, не может, Лизавета Егоровна, и я не желаю вмешиваться ни
во что.
-- Пусть все погибнет?
-- Пусть погибнет, и чем скорее, тем лучше.
-- Это говорите вы, Райнер!
-- Я, Райнер.
-- Социалист!
-- Я, социалист Райнер, я, Лизавета Егоровна, от всей души желаю, чтобы
так или иначе скорее уничтожилась жалкая смешная попытка, профанирующая
учение, в которое я верю. Я, социалист Райнер, буду рад, когда в Петербурге
не будет Дома Согласия. Я благословлю тот час, когда эта безобразная,
эгоистичная и безнравственная куча самозванцев разойдется и не станет
мотаться на людских глазах.
Лиза стояла молча.
-- Поймите же, Лизавета Егоровна, что я не могу, я не в силах видеть
этих ничтожных людей, этих самозванцев, по милости которых в человеческом
обществе бесчестятся и предаются позору и посмеянию принципы, в которых я
вырос и за которые готов сто раз отдать всю свою кровь по капле.
-- Понимаю, -- тихо и презрительно произнесла Лиза.
Оба они стояли молча у окна пустой залы Вязмитиновых.
-- Вы сами скоро убедитесь, -- начал Райнер, -- что...
-- Все социалисты вздор и чепуха, -- подсказала Лиза.
-- Зачем же подсказывать не то, что человек хотел сказать?
-- Что же? Вы человек, которому я верила, с которым мы во всем
согласились, с которым... даже думала никогда не расставаться...
-- Позвольте: из-за чего же нам расставаться?
-- И вы вот что вышли! Трусить, идти на попятный двор и, наконец,
желать всякого зла социализму! -- перебила его Лиза.
-- Не социализму, а... вздорам, которые во имя его затеяны пустыми
людьми.
-- Где же ваше снисхождение к людям? Где же то всепрощение, о котором
вы так красно говорили?
-- Вы злоупотребляете словами, Лизавета Егоровна, -- отвечал,
покраснев, Райнер.
-- А вы делаете еще хуже. Вы злоупотребляете...
-- Чем-с?
-- Доверием.
Райнер вспыхнул и тотчас же побледнел как полотно.
-- И это человек, которому... На котором... с которым я думала...
-- Но Бога ради: ведь вы же видите, что ничего нельзя делать! --
воскликнул Райнер.
-- Тому, у кого коротка воля и кто мало дорожит доверием к своим
словам.
Райнер хотел что-то отвечать, но слово застряло у него в горле.
-- А как красно вы умели рассказывать! -- продолжала Лиза. -- Трудно
было думать, что у вас меньше решимости и мужества, чем у Белоярцева.
-- Вы пользуетесь правами вашего пола, -- отвечал, весь дрожа, Райнер.
-- Вы меня нестерпимо обижаете, с тем чтобы возбудить во мне ложную гордость
и зас