чувствия к его страданиям.
Белоярцев вообще был очень нетребователен; он, как Хлестаков, любил
только, чтобы ему оказывали ``преданность и уважение, -- уважение и
преданность``. Встречая в людях готовность платить ему эту дань, он
смягчался; нервы его успокоивались; он на плыл жмурить котиком свои черные
глазки и вести бархатным баском разумные и поучительные речи.
При Лизе у Белоярцева только один раз случился нервный припадок,
ожесточавшийся в течение часа от всякой безделицы: от стука стакана за чаем,
от хрустенья зубов кусавшего сухарик Прорвича, от беганья собачки Ступиной и
от шлепанья башмаков ухаживавшей за Лизою Абрамовны. Это болезненное явление
приключилось с Белоярцевым вечером на первый, не то на второй день по
переходе в Дом и выражалось столь нестерпимым образом, что Лиза посоветовала
ему уйти успокоиться в свою комнату, а Абрамовна, постоянно игнорировавшая
по своему невежеству всякое присутствие нервов в человеческом теле, по уходе
Белоярцева заметила:
-- А как мой згад, -- взять бы в руки хорошую жичку да хорошенько ею
тебя по нервам-то, да по нервам.
-- Какую это жичку? -- спросила, смеясь, Ступина.
-- А ременную, матушка, ременную, -- отвечала не любившая Белоярцева
старушка.
-- А как же его бить по нервам?
-- А так просто бить пониже спины да приговаривать: расти велик, будь
счастлив.
Теперь Белоярцеву выпала лафа, и он наслаждался в доме основанной им
ассоциации спокойнейшею жизнью старосветского помещика Зря и не боясь
никакой критики, он выдумывал новые планы, ставил новые задачи и даже
производил некоторые эволюции.
Так, например, одно время со скуки он уверял Ступину, что в ее уме
много игры и способностей к художественной воспроизводительности.
-- Вам только надобно бы посмотреть на народ в его собственной
исключительной обстановке, -- твердил он Ступиной, -- и вы бы, я уверен,
могли писать очень хорошие рассказы, сцены и очерки. Посмотрите, какая
гадость печатается в журналах: срам! Я нимало не сомневаюсь, что вы с
первого же шага стали бы выше всех их.
-- Знаете что? -- говорил он ей в другой раз, уже нажужжав в уши о ее
талантах. -- Оденьтесь попроще, возьмите у Марфы ее платье, покройтесь
платочком, а я надену мою поддевку и пойдемте смотреть народные сцены. Я
уверен, что вы завтра же захотите писать и напишете отлично.
Ступина долго не верила этому, смеялась, отшучивалась и, наконец,
поверила.
``Чем черт, дескать, не шутит! А может быть, и в самом деле правда, что
я могу писать``, -- подумала она и оделась в Марфино платье, а Белоярцев в
поддевочку, и пейзанами пошли вечерком посидеть в портерную.
Другой раз сходили они в помещавшееся в каком-то подвале питейное
заведение, потом еще в такое же подвальное трактирное заведение. Наконец эти
экскурсии перестали забавлять Белоярцева, а Ступина ничего не написала и из
всех слышанных ею слов удержала в памяти только одни оскорблявшие ее уши
площадные ругательства.
Белоярцев перестал говорить о талантах Ступиной и даже не любил, когда
она напоминала о совершенных ею, по его совету, походах. Он начал говорить о
том, что они своим кружком могли бы устроить что-нибудь такое веселое, что
делало бы жизнь их интереснее и привлекало бы к ним их знакомых, лениво
посещающих их в дальнем захолустье.
-- Театр д
Белоярцев вообще был очень нетребователен; он, как Хлестаков, любил
только, чтобы ему оказывали ``преданность и уважение, -- уважение и
преданность``. Встречая в людях готовность платить ему эту дань, он
смягчался; нервы его успокоивались; он на плыл жмурить котиком свои черные
глазки и вести бархатным баском разумные и поучительные речи.
При Лизе у Белоярцева только один раз случился нервный припадок,
ожесточавшийся в течение часа от всякой безделицы: от стука стакана за чаем,
от хрустенья зубов кусавшего сухарик Прорвича, от беганья собачки Ступиной и
от шлепанья башмаков ухаживавшей за Лизою Абрамовны. Это болезненное явление
приключилось с Белоярцевым вечером на первый, не то на второй день по
переходе в Дом и выражалось столь нестерпимым образом, что Лиза посоветовала
ему уйти успокоиться в свою комнату, а Абрамовна, постоянно игнорировавшая
по своему невежеству всякое присутствие нервов в человеческом теле, по уходе
Белоярцева заметила:
-- А как мой згад, -- взять бы в руки хорошую жичку да хорошенько ею
тебя по нервам-то, да по нервам.
-- Какую это жичку? -- спросила, смеясь, Ступина.
-- А ременную, матушка, ременную, -- отвечала не любившая Белоярцева
старушка.
-- А как же его бить по нервам?
-- А так просто бить пониже спины да приговаривать: расти велик, будь
счастлив.
Теперь Белоярцеву выпала лафа, и он наслаждался в доме основанной им
ассоциации спокойнейшею жизнью старосветского помещика Зря и не боясь
никакой критики, он выдумывал новые планы, ставил новые задачи и даже
производил некоторые эволюции.
Так, например, одно время со скуки он уверял Ступину, что в ее уме
много игры и способностей к художественной воспроизводительности.
-- Вам только надобно бы посмотреть на народ в его собственной
исключительной обстановке, -- твердил он Ступиной, -- и вы бы, я уверен,
могли писать очень хорошие рассказы, сцены и очерки. Посмотрите, какая
гадость печатается в журналах: срам! Я нимало не сомневаюсь, что вы с
первого же шага стали бы выше всех их.
-- Знаете что? -- говорил он ей в другой раз, уже нажужжав в уши о ее
талантах. -- Оденьтесь попроще, возьмите у Марфы ее платье, покройтесь
платочком, а я надену мою поддевку и пойдемте смотреть народные сцены. Я
уверен, что вы завтра же захотите писать и напишете отлично.
Ступина долго не верила этому, смеялась, отшучивалась и, наконец,
поверила.
``Чем черт, дескать, не шутит! А может быть, и в самом деле правда, что
я могу писать``, -- подумала она и оделась в Марфино платье, а Белоярцев в
поддевочку, и пейзанами пошли вечерком посидеть в портерную.
Другой раз сходили они в помещавшееся в каком-то подвале питейное
заведение, потом еще в такое же подвальное трактирное заведение. Наконец эти
экскурсии перестали забавлять Белоярцева, а Ступина ничего не написала и из
всех слышанных ею слов удержала в памяти только одни оскорблявшие ее уши
площадные ругательства.
Белоярцев перестал говорить о талантах Ступиной и даже не любил, когда
она напоминала о совершенных ею, по его совету, походах. Он начал говорить о
том, что они своим кружком могли бы устроить что-нибудь такое веселое, что
делало бы жизнь их интереснее и привлекало бы к ним их знакомых, лениво
посещающих их в дальнем захолустье.
-- Театр д