на, залившего ему сала за шкуру в заседании
третьей декады, и не выругал его перед своими после его отъезда, а так,
спустя денька два, начал при каждом удобном случае представлять его
филантропию в жалко смешном виде. И уж при этом не позабыто было ничто, ни
его лисья мордочка, ни его мычащий говор, ни его проживательство у Райнера,
ни даже занятые, по его бесцеремонному требованию, три рубля. И все это
делалось всегда так вовремя, так кстати, что никто не заподозрил бы
Белоярцева в затаенной вражде к гражданину Кусицыну; всякому этот Кусицын
становился жалок и смешон, и самые замечания, сделанные им Белоярцеву,
обращались в укор ему же самому.
Так и всегда поступал Белоярцев со всеми, и, надо ему отдать честь,
умел он делать подобные дела с неподражаемым артистическим мастерством.
Проснется после обеда, покушает в своей комнате конфеток или орешков,
наденет свой архалучек и выйдет в общую залу пошутить свои шуточки -- и уж
пошутит!
К концу шестой декады Белоярцев был в самом игривом расположении духа.
Ожидая второго общего собрания, он сделывался с некоторыми господами не
только за прошлое, но устанавливал некоторых на точку вида и для будущего.
``Так как, мол, вы, милочки мои, можете говорить то-то и то-то, -- соображал
Белоярцев, -- так я сделаю, чтоб ваши слова принимались вот так-то и
так-то``.
Вообще Белоярцеву довольно было открыть, что известный человек его
видит и понимает, и этот человек тотчас же становился предметом его
заботливости до тех пор, пока удавалось дискредитовать этого человека в
мнении всех людей, нужных так или иначе Белоярцеву. Зато Белоярцев любил и
поощрять своих сателлитов и вербовал их, особенно в последнее время, без
особенной трудности.
Авторитет Белоярцева в Доме рос и креп, как сказочный богатырь, не по
дням, а по часам. Этого авторитета не признавали только Райнер и Лиза,
видевшие Белоярцева насквозь, но они молчали, а он перед ними до поры до
времени тоже помалкивал.
Второго общего собрания он ожидал с нетерпением. Община крепла, можно
было показать заработки и поговорить о сбережениях. Чтобы оправдать свои
соображения насчет близкой возможности доставлять членам союза не только
одно полезное, но даже и приятное, Белоярцев один раз возвратился домой в
сопровождении десяти человек, принесших за ним более двадцати вазонов разных
экзотических растений, не дорогих, но весьма хорошо выбранных. Дамы без
конца благодарили за этот любезный сюрприз, и Белоярцев прелюбезно устранял
от себя эти благодарности.
А между тем наступила шестая декада, и в восемь часов вечера начали
сходиться граждане.
Заседание шестой декады началось очень оживленно. Райнер приехал в Дом
часа за два до сбора граждан и привез с собою редкость, китайца Фи-ю-фи, с
которым он был знаком, живя в Англии. Китаец был человек весьма молодой и
любознательный: он прожил около двух лет в Европе, объяснялся немного
по-английски, много видел и теперь возвращался домой через Россию.
Отличительною чертою характера Фи-ю-фи было то, что он никогда ничему не
удивлялся или по крайней мере весьма тщательно скрывал свое удивление и
любил для всех чудес европейской цивилизации отыскивать подобия в китайской
жизни. Он был консерватор и пессимист. Он не верил ни в какие реформы,
считал все существующее на
третьей декады, и не выругал его перед своими после его отъезда, а так,
спустя денька два, начал при каждом удобном случае представлять его
филантропию в жалко смешном виде. И уж при этом не позабыто было ничто, ни
его лисья мордочка, ни его мычащий говор, ни его проживательство у Райнера,
ни даже занятые, по его бесцеремонному требованию, три рубля. И все это
делалось всегда так вовремя, так кстати, что никто не заподозрил бы
Белоярцева в затаенной вражде к гражданину Кусицыну; всякому этот Кусицын
становился жалок и смешон, и самые замечания, сделанные им Белоярцеву,
обращались в укор ему же самому.
Так и всегда поступал Белоярцев со всеми, и, надо ему отдать честь,
умел он делать подобные дела с неподражаемым артистическим мастерством.
Проснется после обеда, покушает в своей комнате конфеток или орешков,
наденет свой архалучек и выйдет в общую залу пошутить свои шуточки -- и уж
пошутит!
К концу шестой декады Белоярцев был в самом игривом расположении духа.
Ожидая второго общего собрания, он сделывался с некоторыми господами не
только за прошлое, но устанавливал некоторых на точку вида и для будущего.
``Так как, мол, вы, милочки мои, можете говорить то-то и то-то, -- соображал
Белоярцев, -- так я сделаю, чтоб ваши слова принимались вот так-то и
так-то``.
Вообще Белоярцеву довольно было открыть, что известный человек его
видит и понимает, и этот человек тотчас же становился предметом его
заботливости до тех пор, пока удавалось дискредитовать этого человека в
мнении всех людей, нужных так или иначе Белоярцеву. Зато Белоярцев любил и
поощрять своих сателлитов и вербовал их, особенно в последнее время, без
особенной трудности.
Авторитет Белоярцева в Доме рос и креп, как сказочный богатырь, не по
дням, а по часам. Этого авторитета не признавали только Райнер и Лиза,
видевшие Белоярцева насквозь, но они молчали, а он перед ними до поры до
времени тоже помалкивал.
Второго общего собрания он ожидал с нетерпением. Община крепла, можно
было показать заработки и поговорить о сбережениях. Чтобы оправдать свои
соображения насчет близкой возможности доставлять членам союза не только
одно полезное, но даже и приятное, Белоярцев один раз возвратился домой в
сопровождении десяти человек, принесших за ним более двадцати вазонов разных
экзотических растений, не дорогих, но весьма хорошо выбранных. Дамы без
конца благодарили за этот любезный сюрприз, и Белоярцев прелюбезно устранял
от себя эти благодарности.
А между тем наступила шестая декада, и в восемь часов вечера начали
сходиться граждане.
Заседание шестой декады началось очень оживленно. Райнер приехал в Дом
часа за два до сбора граждан и привез с собою редкость, китайца Фи-ю-фи, с
которым он был знаком, живя в Англии. Китаец был человек весьма молодой и
любознательный: он прожил около двух лет в Европе, объяснялся немного
по-английски, много видел и теперь возвращался домой через Россию.
Отличительною чертою характера Фи-ю-фи было то, что он никогда ничему не
удивлялся или по крайней мере весьма тщательно скрывал свое удивление и
любил для всех чудес европейской цивилизации отыскивать подобия в китайской
жизни. Он был консерватор и пессимист. Он не верил ни в какие реформы,
считал все существующее на