ечный Райнер с полнейшею наивностью
предлагал ей клеить папиросные гильзы для табачной лавочки, обещаясь сам
всегда сбывать их. Бертольди очень оскорбилась этим предложением и с
гордостью его отвергнула.
-- Ведь все равно труд, -- говорил ей Райнер.
-- Нет-с, это еще нужно обсудить, -- отвечала Бертольди. --
Заготовление предметов роскоши я не признаю трудом, достойным развитого
работника. Делать букли, перчатки или кружева, по-моему, значит поощрять
человеческую пошлость.
-- Но ведь вы говорили, что папиросы потребность.
-- Да, но не первая потребность.
-- Ну, я не знаю, -- отвечал Райнер, опять ломая голову, какую бы
работу приноровить этому гражданскому экземпляру.
-- Посоветуйте ей давать танцевальные уроки, -- сказал шутя Розанов, у
которого Райнер при встрече просил, нельзя ли достать Бертольди каких-нибудь
занятий.
Райнер при своем взгляде на труд и это принял серьезно.
-- Вот, mademoiselle Бертольди, и для вас нашлось занятие, -- сказал
он, усаживаясь к чайному столу, за которым сидело общество.
-- Что такое? -- пискнула Бертольди.
-- Не хотите ли давать уроки танцев?
-- Что тако-ое?
-- Танцевать учить не хотите ли? -- повторил Райнер и не мог понять,
отчего это не только Белоярцев и Прорвич, но все дамы и случившийся здесь
Красин и даже Лиза так и покатились от смеха, глядя на кругленькую фигурку
Бертольди.
Райнер несколько смешался и, глядя на всех, не понимал, что случилось,
достойное такого смеха. По его понятиям о труде, он с совершенным
спокойствием передал бы ни к чему не способной Бертольди предложение даже
прыгать в обруч в манеже или показывать фокусы, или, наконец, приготовлять
блестящую ваксу, так как она когда-то, по ее собственным словам, работала
над химией .
-- Танцевальные уроки, -- объяснял он, -- обещался для вас найти
Розанов.
-- А, так это он! О, этот Розанов всесовершеннейший подлец, --
воскликнула Бертольди, раздражаемая нескончаемым смехом граждан.
Райнер, круглый невежда в женской красоте, все-таки не понимал, что
дурного или смешного было в переданном им предложении Розанова, но, однако,
решился вперед оставить Бертольди в покое и прекратил неудачные поиски
удобных для нее занятий.
Впрочем, кроме Кавериной, все прочие женщины работали плохо. Каверина
зарабатывала более всех. Лиза влегла в работу, как горячая лошадь в потный
хомут, но работа у ней не спорилась и требовала поправок; другие работали
еще безуспешнее. Райнер помогал каждой, насколько был в силах, и это не
могло не отозваться на его собственных занятиях, в которых начали замечаться
сильные упущения. К конце месяца Райнеру отказали за неглижировку от
нескольких уроков. Он перенес это весьма спокойно и продолжал еще усерднее
помогать в работах женщинам Дома.
Таким образом, не допущенный в действительные члены союза, он на самом
деле был главным и притом совершенно бескорыстным его работником. Белоярцев
очень радовался такому обороту дел и оказывал Райнеру все видимые знаки
внимания. Белоярцев, впрочем, никогда никого не осаживал в глаза и никому не
отказывал в знаках своего благорасположения.
У него была другая метода для расчета с людьми, которые ему не
нравились или которых почему-нибудь просто ему нужно было спрятать в карман.
Он, например, не тронул Кусицы
предлагал ей клеить папиросные гильзы для табачной лавочки, обещаясь сам
всегда сбывать их. Бертольди очень оскорбилась этим предложением и с
гордостью его отвергнула.
-- Ведь все равно труд, -- говорил ей Райнер.
-- Нет-с, это еще нужно обсудить, -- отвечала Бертольди. --
Заготовление предметов роскоши я не признаю трудом, достойным развитого
работника. Делать букли, перчатки или кружева, по-моему, значит поощрять
человеческую пошлость.
-- Но ведь вы говорили, что папиросы потребность.
-- Да, но не первая потребность.
-- Ну, я не знаю, -- отвечал Райнер, опять ломая голову, какую бы
работу приноровить этому гражданскому экземпляру.
-- Посоветуйте ей давать танцевальные уроки, -- сказал шутя Розанов, у
которого Райнер при встрече просил, нельзя ли достать Бертольди каких-нибудь
занятий.
Райнер при своем взгляде на труд и это принял серьезно.
-- Вот, mademoiselle Бертольди, и для вас нашлось занятие, -- сказал
он, усаживаясь к чайному столу, за которым сидело общество.
-- Что такое? -- пискнула Бертольди.
-- Не хотите ли давать уроки танцев?
-- Что тако-ое?
-- Танцевать учить не хотите ли? -- повторил Райнер и не мог понять,
отчего это не только Белоярцев и Прорвич, но все дамы и случившийся здесь
Красин и даже Лиза так и покатились от смеха, глядя на кругленькую фигурку
Бертольди.
Райнер несколько смешался и, глядя на всех, не понимал, что случилось,
достойное такого смеха. По его понятиям о труде, он с совершенным
спокойствием передал бы ни к чему не способной Бертольди предложение даже
прыгать в обруч в манеже или показывать фокусы, или, наконец, приготовлять
блестящую ваксу, так как она когда-то, по ее собственным словам, работала
над химией .
-- Танцевальные уроки, -- объяснял он, -- обещался для вас найти
Розанов.
-- А, так это он! О, этот Розанов всесовершеннейший подлец, --
воскликнула Бертольди, раздражаемая нескончаемым смехом граждан.
Райнер, круглый невежда в женской красоте, все-таки не понимал, что
дурного или смешного было в переданном им предложении Розанова, но, однако,
решился вперед оставить Бертольди в покое и прекратил неудачные поиски
удобных для нее занятий.
Впрочем, кроме Кавериной, все прочие женщины работали плохо. Каверина
зарабатывала более всех. Лиза влегла в работу, как горячая лошадь в потный
хомут, но работа у ней не спорилась и требовала поправок; другие работали
еще безуспешнее. Райнер помогал каждой, насколько был в силах, и это не
могло не отозваться на его собственных занятиях, в которых начали замечаться
сильные упущения. К конце месяца Райнеру отказали за неглижировку от
нескольких уроков. Он перенес это весьма спокойно и продолжал еще усерднее
помогать в работах женщинам Дома.
Таким образом, не допущенный в действительные члены союза, он на самом
деле был главным и притом совершенно бескорыстным его работником. Белоярцев
очень радовался такому обороту дел и оказывал Райнеру все видимые знаки
внимания. Белоярцев, впрочем, никогда никого не осаживал в глаза и никому не
отказывал в знаках своего благорасположения.
У него была другая метода для расчета с людьми, которые ему не
нравились или которых почему-нибудь просто ему нужно было спрятать в карман.
Он, например, не тронул Кусицы