для вспомоществования бедным. Но Женни
в комитете грамотности заскучала о детях и уехала, не дождавшись конца
заседания, а о благотворительном обществе, в которое ее записали членом,
отозвалась, что она там сконфузится и скажет глупость.
Вязмитинов отказался от усилий дать жене видное положение и продолжал
уравнивать себе дорогу. Только изредка он покашливался на Женни за ее
внимание к Розанову, Лизе, Полиньке и Райнеру, тогда как он не мог от нее
добиться такого же или даже меньшего внимания ко многим из своих новых
знакомых.
Впрочем, они жили довольно дружно и согласно. Женни ни в чем не
изменилась, ни в нраве, ни в привычках. Сделавшись матерью, она только еще
более полюбила свой домашний угол и расставалась с ним лишь в крайней
необходимости, и то весьма неохотно. Мужу она ни в чем не противоречила, но
если бы всмотреться в жизнь Евгении Петровны внимательно, то можно бы
заметить, что Николай Степанович в глазах своей жены не вырастает, а
малится.
Между различными посетителями дома Вязмитиновых исключительными гостями
Евгении Петровны были только ее прежние знакомые: Розанов, Лиза, Полинька
Калистратова и Райнер.
Если эти лица заходили к Евгении Петровне в такое время, когда мужа ее
не было дома и не случалось никого посторонних, то они обыкновенно проходили
к ней через драпированную спальню в ее розовую чайную, и здесь заводились
долгие задушевные беседы, напоминавшие былую простоту дома Гловацких.
Обыкновенно эти гости набегали к Женни около одиннадцати или двенадцати
часов и частехонько засиживались до звонка, возвещавшего в четыре часа
возвращение Вязмитинова к обеду. Случалось, что Николай Степанович, входя в
свою квартиру, в передней как раз сталкивался с уходящими приятелями своей
жены и каждый раз после этого дулся.
Как многие люди, старающиеся изолировать себя от прежних знакомств,
Николай Степанович раздражался, видя, что прежние знакомые понимают его и
начинают сами от него удаляться и избегать с ним натянутых отношений.
Вязмитинов не требовал, чтобы жена его не принимала в его отсутствие своих
провинциальных друзей, но каждый раз, встретясь с кем-нибудь из них или со
всеми вместе в передней, надувался на несколько дней на жену и тщательно
хранил многознаменательное молчание. Иногда он заходил несколько далее и,
наскучив молчанием, начинал за обедом разговор с того:
-- А что, если бы вас спросили, как относится madame Калистратова к
Розанову? Что бы вы на это ответили?
-- Никто меня об этом не спросит, -- обыкновенно очень спокойно
отвечала в таких случаях Женни, подавая мужу тарелку, и тотчас же мягко
переводила разговор на другую тему.
Или другой раз Николай Степанович начинал речь с вопроса о том, как
записан Полинькин ребенок?
-- Почем мне знать это, -- отвечала Женни.
-- А, однако, странно ее положение, -- замечал Вязмитинов. Женни
конфузилась.
Не менее оскорбительные и неприятные запросы Вязмитинов часто предлагал
жене насчет Лизы и Райнера, но, впрочем, всех их даже сам иногда приглашал к
себе на ужин или чашку чаю.
В отношении к Розанову он держался иной, не то более искренней, не то
более осторожной политики. Розанов ему служил напоминанием прошлого и, не
обращая внимания на перемену, происшедшую в положении Вязмитинова, держал
себя с ним с прежнею корот
в комитете грамотности заскучала о детях и уехала, не дождавшись конца
заседания, а о благотворительном обществе, в которое ее записали членом,
отозвалась, что она там сконфузится и скажет глупость.
Вязмитинов отказался от усилий дать жене видное положение и продолжал
уравнивать себе дорогу. Только изредка он покашливался на Женни за ее
внимание к Розанову, Лизе, Полиньке и Райнеру, тогда как он не мог от нее
добиться такого же или даже меньшего внимания ко многим из своих новых
знакомых.
Впрочем, они жили довольно дружно и согласно. Женни ни в чем не
изменилась, ни в нраве, ни в привычках. Сделавшись матерью, она только еще
более полюбила свой домашний угол и расставалась с ним лишь в крайней
необходимости, и то весьма неохотно. Мужу она ни в чем не противоречила, но
если бы всмотреться в жизнь Евгении Петровны внимательно, то можно бы
заметить, что Николай Степанович в глазах своей жены не вырастает, а
малится.
Между различными посетителями дома Вязмитиновых исключительными гостями
Евгении Петровны были только ее прежние знакомые: Розанов, Лиза, Полинька
Калистратова и Райнер.
Если эти лица заходили к Евгении Петровне в такое время, когда мужа ее
не было дома и не случалось никого посторонних, то они обыкновенно проходили
к ней через драпированную спальню в ее розовую чайную, и здесь заводились
долгие задушевные беседы, напоминавшие былую простоту дома Гловацких.
Обыкновенно эти гости набегали к Женни около одиннадцати или двенадцати
часов и частехонько засиживались до звонка, возвещавшего в четыре часа
возвращение Вязмитинова к обеду. Случалось, что Николай Степанович, входя в
свою квартиру, в передней как раз сталкивался с уходящими приятелями своей
жены и каждый раз после этого дулся.
Как многие люди, старающиеся изолировать себя от прежних знакомств,
Николай Степанович раздражался, видя, что прежние знакомые понимают его и
начинают сами от него удаляться и избегать с ним натянутых отношений.
Вязмитинов не требовал, чтобы жена его не принимала в его отсутствие своих
провинциальных друзей, но каждый раз, встретясь с кем-нибудь из них или со
всеми вместе в передней, надувался на несколько дней на жену и тщательно
хранил многознаменательное молчание. Иногда он заходил несколько далее и,
наскучив молчанием, начинал за обедом разговор с того:
-- А что, если бы вас спросили, как относится madame Калистратова к
Розанову? Что бы вы на это ответили?
-- Никто меня об этом не спросит, -- обыкновенно очень спокойно
отвечала в таких случаях Женни, подавая мужу тарелку, и тотчас же мягко
переводила разговор на другую тему.
Или другой раз Николай Степанович начинал речь с вопроса о том, как
записан Полинькин ребенок?
-- Почем мне знать это, -- отвечала Женни.
-- А, однако, странно ее положение, -- замечал Вязмитинов. Женни
конфузилась.
Не менее оскорбительные и неприятные запросы Вязмитинов часто предлагал
жене насчет Лизы и Райнера, но, впрочем, всех их даже сам иногда приглашал к
себе на ужин или чашку чаю.
В отношении к Розанову он держался иной, не то более искренней, не то
более осторожной политики. Розанов ему служил напоминанием прошлого и, не
обращая внимания на перемену, происшедшую в положении Вязмитинова, держал
себя с ним с прежнею корот