которые доходили до
мирских ушей, были по большей части или слишком преувеличены, или совсем
чудовищно извращены и носили самый грязный, циничный характер. В мире Дом
представлялся прежде всего чем-то вроде турецкого гарема или такого жилища,
где главною задачею стоит самое бесцеремонное отношение живущих там граждан
с живущими гражданками. О нравах обитателей этого Дома рассказывались
чудеса. В мире о нравах и жизни нового гражданского Дома имели гораздо
меньше верных сведений, чем о жизни в старых католических монастырях, о
которых когда-то любили рассуждать.
Где только миряне интересовались Домом, там они и сочиняли о нем разные
небылицы самого решительного характера, не додумываясь до воспроизведения
простых, обыденных, будничных явлений обитателей Дома. Копошась в бездне
греховной, миряне, которых гражданский Дом интересовал своею оригинальностью
и малодоступностью, судили о его жильцах по своим склонностям и побуждениям,
упуская из виду, что ``граждане Дома`` старались ни в чем не походить на
обыкновенных смертных, а стремились стать выше их; стремились быть для них
нравственным образцом и выкройкою для повсеместного распространения в России
нового социального устройства.
В Доме жилось сообразно особым уставам, беспрестанно обсуживавшимся,
реформировавшимся и никогда ни на одну неделю не устанавливавшимися in statu
quo (В неизменяемом виде (лат.)). Комплект жильцов Дома до сих пор считался
неполным. Не проходило дня, чтобы тот или другой член общей квартиры, или,
как ее называл Белоярцев, ``ассоциации``, не предлагал нового кандидата или
кандидатки, но Белоярцев всегда находил в предлагаемом лице тысячу разных
дурных сторон, по которым оно никак не могло быть допущено в ``ассоциацию``.
Безгласный сателлит Белоярцева, Прорвич, не мог сделать ему никакой
оппозиции; других мужчин в Дом до сих пор еще не было допущено, женщины
молчали, недоумевая, что с ними делают и что им делать, чтобы все шло иначе.
Они уже ясно начинали чувствовать, что равноправия и равносилия в их
ассоциации не существует, что вся сила и воля сосредоточивались в
Белоярцеве. Так прошел первый и другой месяц совместного житья. В течение
этих двух месяцев каждый день разбирались вопросы: можно ли брать за работу
дороже, чем она стоит, хотя бы это и предлагали? Справедливо ли заставлять
слуг открывать двери гостям, которые ходят не к ним, а к самим гражданам?
Можно ли писать к своим родителям? Можно ли оставаться в гражданстве,
обвенчавшись церковным браком? и т. п. А главное, все твердилось о труде: о
форме труда, о правильном разделении труда, о выгодах ассоциационной жизни,
о равномерном разделе заработков, а самого труда производилось весьма мало,
и заработков ни у кого, кроме Белоярцева, Прорвича и Кавериной, не было
никаких.
Протянув первый месяц, Белоярцев свел счет произведенным в этот месяц
издержкам и объявил, что он прочитает отчет за прошедший месяц в день первой
декады второго.
"Глава восьмая. ПЕРВЫЙ БЛИН"
Дни декад, учрежденные гражданами Дома, тоже прививались плохо. В Доме
вообще было вхожих немного, но и те часто путали декады и являлись не в
урочные дни. Третья декада имела особенный интерес, потому что в день ее
окончания должен был огласиться месячный отчет Дома, а этим интересовались
не только граждане, обитающие в Доме, но и все прочие граждане,
мирских ушей, были по большей части или слишком преувеличены, или совсем
чудовищно извращены и носили самый грязный, циничный характер. В мире Дом
представлялся прежде всего чем-то вроде турецкого гарема или такого жилища,
где главною задачею стоит самое бесцеремонное отношение живущих там граждан
с живущими гражданками. О нравах обитателей этого Дома рассказывались
чудеса. В мире о нравах и жизни нового гражданского Дома имели гораздо
меньше верных сведений, чем о жизни в старых католических монастырях, о
которых когда-то любили рассуждать.
Где только миряне интересовались Домом, там они и сочиняли о нем разные
небылицы самого решительного характера, не додумываясь до воспроизведения
простых, обыденных, будничных явлений обитателей Дома. Копошась в бездне
греховной, миряне, которых гражданский Дом интересовал своею оригинальностью
и малодоступностью, судили о его жильцах по своим склонностям и побуждениям,
упуская из виду, что ``граждане Дома`` старались ни в чем не походить на
обыкновенных смертных, а стремились стать выше их; стремились быть для них
нравственным образцом и выкройкою для повсеместного распространения в России
нового социального устройства.
В Доме жилось сообразно особым уставам, беспрестанно обсуживавшимся,
реформировавшимся и никогда ни на одну неделю не устанавливавшимися in statu
quo (В неизменяемом виде (лат.)). Комплект жильцов Дома до сих пор считался
неполным. Не проходило дня, чтобы тот или другой член общей квартиры, или,
как ее называл Белоярцев, ``ассоциации``, не предлагал нового кандидата или
кандидатки, но Белоярцев всегда находил в предлагаемом лице тысячу разных
дурных сторон, по которым оно никак не могло быть допущено в ``ассоциацию``.
Безгласный сателлит Белоярцева, Прорвич, не мог сделать ему никакой
оппозиции; других мужчин в Дом до сих пор еще не было допущено, женщины
молчали, недоумевая, что с ними делают и что им делать, чтобы все шло иначе.
Они уже ясно начинали чувствовать, что равноправия и равносилия в их
ассоциации не существует, что вся сила и воля сосредоточивались в
Белоярцеве. Так прошел первый и другой месяц совместного житья. В течение
этих двух месяцев каждый день разбирались вопросы: можно ли брать за работу
дороже, чем она стоит, хотя бы это и предлагали? Справедливо ли заставлять
слуг открывать двери гостям, которые ходят не к ним, а к самим гражданам?
Можно ли писать к своим родителям? Можно ли оставаться в гражданстве,
обвенчавшись церковным браком? и т. п. А главное, все твердилось о труде: о
форме труда, о правильном разделении труда, о выгодах ассоциационной жизни,
о равномерном разделе заработков, а самого труда производилось весьма мало,
и заработков ни у кого, кроме Белоярцева, Прорвича и Кавериной, не было
никаких.
Протянув первый месяц, Белоярцев свел счет произведенным в этот месяц
издержкам и объявил, что он прочитает отчет за прошедший месяц в день первой
декады второго.
"Глава восьмая. ПЕРВЫЙ БЛИН"
Дни декад, учрежденные гражданами Дома, тоже прививались плохо. В Доме
вообще было вхожих немного, но и те часто путали декады и являлись не в
урочные дни. Третья декада имела особенный интерес, потому что в день ее
окончания должен был огласиться месячный отчет Дома, а этим интересовались
не только граждане, обитающие в Доме, но и все прочие граждане,