.
-- Вы сейчас обвиняли ее брата в том, что он осуждает людей за глаза, а
теперь обвиняете его в том, что он говорит правду в глаза. Как же говорить
ее нужно?
Мать Агния совсем вспыхнула.
-- Говорить надо с умом, -- заметила она резко.
-- Да я тут, собственно, не вижу глупости.
-- Очень жаль, что ты не видишь неблаговоспитанности и мещанства.
-- Что ж, и мещане люди, тетя.
-- Да, люди, люди неблаговоспитанные, несносные, люди, вносящие в жизнь
гадкую мещанскую дрязгу.
-- Стало быть, они совсем уж не того стоят, чем мы?
-- Совсем не того, чего стоят все люди благовоспитанные, щадящие
человека в человеке. То люди, а то мещане.
Лиза встала со стула, сделала ироническую гримасу и, пожав плечами,
проговорила:
-- Не понимаю, как такой взгляд согласовать с идеею христианского
равенства.
-- Не понимаешь?
-- Не понимаю.
-- Очень просто. Все мы равны перед Богом.
-- Только-то?
-- И только. Мещанство всегда останется мещанством.
-- Как ты думаешь об этом, Женни? -- спросила Лиза, стоя лицом к
открытому окну.
Но прежде, чем Женни успела что-нибудь ответить, мать Агния ответила за
нее:
-- Геша не будет так дерзка, чтобы произносить приговор о том, чего она
сама еще хорошо не знает.
"Глава шестая. МОЛОДОЙ ПЕРЕСАДОК"
Большой монастырский колокол гудел и заливался, призывая сестер
безмятежного пристанища к вечерней молитве и долгому, праздничному
всенощному бдению. По длинным дощатым мосткам, перекрещивавшим во всех
направлениях монастырский двор и таким образом поддерживавшим при всякой
погоде удобное сообщение между кельями и церковью, потянулись сестры. Много
их было под началом матери Агнии. Лиза села у окна в теткиной спальне и
глядела на проходившие мимо ее черные фигуры. Шли тихим, солидным шагом
пожилые монахини в таких шапках и таких же вуалях, как носила мать Агния и
мать Манефа; прошли три еще более суровые фигуры в длинных мантиях, далеко
волокшихся сзади длинными шлейфами; шли так же чинно и потупив глаза в землю
молодые послушницы в черных остроконечных шапочках. Между последними было
много очень, очень молодых существ, в которых молодая жизнь жадно глядела
сквозь опущенные глазки. Новы были впечатления, толпившиеся в головках Лизы
и Женни, стоявшей тут же за креслом подруги и вместе с нею находившейся под
странным влиянием монастырской суеты. Веселый звон колоколов, розовое
вечернее небо, свежий воздух, пропитанный ароматом цветов, окружающих каждую
келью, и эти черные фигуры, то согбенные и закутанные в черные покрывала, то
молодые и стройные, с миловидными личиками и потупленными глазами: все это
было ново для наших героинь, и все это располагало их к задумчивости и
молчанию.
Наконец кончился третий трезвон; две молоденькие послушницы с большими
книгами под руками шибко пробежали к церкви, а за дверью матери Агнии
чистый, молодой контральт произнес нараспев:
-- Господи Иисусе Христе сыне Божий, помилуй нас.
-- Аминь, -- отвечала мать Агния, оканчивавшая прикалывание своего
вуаля.
В дверь вошла молодая, очаровательно милая монахиня и, быстро подойдя к
игуменье, поцеловала ее руку.
-- Здравствуй, Феоктиста! Посмотри-ка, аккуратно ли я закололась сзади.
-- Хорошо везде, матушка, -- отвечала миловидная черница, внимательно
осматривая игум
-- Вы сейчас обвиняли ее брата в том, что он осуждает людей за глаза, а
теперь обвиняете его в том, что он говорит правду в глаза. Как же говорить
ее нужно?
Мать Агния совсем вспыхнула.
-- Говорить надо с умом, -- заметила она резко.
-- Да я тут, собственно, не вижу глупости.
-- Очень жаль, что ты не видишь неблаговоспитанности и мещанства.
-- Что ж, и мещане люди, тетя.
-- Да, люди, люди неблаговоспитанные, несносные, люди, вносящие в жизнь
гадкую мещанскую дрязгу.
-- Стало быть, они совсем уж не того стоят, чем мы?
-- Совсем не того, чего стоят все люди благовоспитанные, щадящие
человека в человеке. То люди, а то мещане.
Лиза встала со стула, сделала ироническую гримасу и, пожав плечами,
проговорила:
-- Не понимаю, как такой взгляд согласовать с идеею христианского
равенства.
-- Не понимаешь?
-- Не понимаю.
-- Очень просто. Все мы равны перед Богом.
-- Только-то?
-- И только. Мещанство всегда останется мещанством.
-- Как ты думаешь об этом, Женни? -- спросила Лиза, стоя лицом к
открытому окну.
Но прежде, чем Женни успела что-нибудь ответить, мать Агния ответила за
нее:
-- Геша не будет так дерзка, чтобы произносить приговор о том, чего она
сама еще хорошо не знает.
"Глава шестая. МОЛОДОЙ ПЕРЕСАДОК"
Большой монастырский колокол гудел и заливался, призывая сестер
безмятежного пристанища к вечерней молитве и долгому, праздничному
всенощному бдению. По длинным дощатым мосткам, перекрещивавшим во всех
направлениях монастырский двор и таким образом поддерживавшим при всякой
погоде удобное сообщение между кельями и церковью, потянулись сестры. Много
их было под началом матери Агнии. Лиза села у окна в теткиной спальне и
глядела на проходившие мимо ее черные фигуры. Шли тихим, солидным шагом
пожилые монахини в таких шапках и таких же вуалях, как носила мать Агния и
мать Манефа; прошли три еще более суровые фигуры в длинных мантиях, далеко
волокшихся сзади длинными шлейфами; шли так же чинно и потупив глаза в землю
молодые послушницы в черных остроконечных шапочках. Между последними было
много очень, очень молодых существ, в которых молодая жизнь жадно глядела
сквозь опущенные глазки. Новы были впечатления, толпившиеся в головках Лизы
и Женни, стоявшей тут же за креслом подруги и вместе с нею находившейся под
странным влиянием монастырской суеты. Веселый звон колоколов, розовое
вечернее небо, свежий воздух, пропитанный ароматом цветов, окружающих каждую
келью, и эти черные фигуры, то согбенные и закутанные в черные покрывала, то
молодые и стройные, с миловидными личиками и потупленными глазами: все это
было ново для наших героинь, и все это располагало их к задумчивости и
молчанию.
Наконец кончился третий трезвон; две молоденькие послушницы с большими
книгами под руками шибко пробежали к церкви, а за дверью матери Агнии
чистый, молодой контральт произнес нараспев:
-- Господи Иисусе Христе сыне Божий, помилуй нас.
-- Аминь, -- отвечала мать Агния, оканчивавшая прикалывание своего
вуаля.
В дверь вошла молодая, очаровательно милая монахиня и, быстро подойдя к
игуменье, поцеловала ее руку.
-- Здравствуй, Феоктиста! Посмотри-ка, аккуратно ли я закололась сзади.
-- Хорошо везде, матушка, -- отвечала миловидная черница, внимательно
осматривая игум