повелевай им сама.
-- Господи! Как странно вы смотрите, тетя, на жизнь. Или будь деспотом,
или рабом. Приказывай или повинуйся. Муж глава, значит, как это читается.
-- В большинстве случаев.
-- И не выходи из его воли?
-- Да. Если эта воля разумна, не выходи из нее. Иначе: не станешь
признавать над собой одной воли, одного голоса, придется узнать их над собою
несколько, и далеко не столь искренних и честных.
-- Извините, тетя, что я скажу вам?
-- Пожалуйста.
Лиза немного задумалась и, закрасневшись, сказала:
-- Вы отстали от современного образа мыслей.
Выслушав это замечание, игуменья спокойно собрала со стола несколько
крошечек белого хлеба и, ссыпав их в полоскательную чашку, спросила:
-- А ты к чему пристала, глядя на свет сквозь закрашенные стекла
института?
-- Мы читали, мы говорили тоже, не беспокойтесь.
-- Нет: не могу не беспокоиться, потому что вижу в твоей головке все
эти бредни-то новые. Я тоже ведь говорю с людьми-то, и вряд ли так уж очень
отстала, что и судить не имею права. Я только не пристала к вралям и не
рассталась со смыслом. Я знаю эти, как ты называешь, взгляды-то. Двух лет
еще нет, как ее братец вот тут же, на этом самом месте, все развивал мне
ваши идеи новые. Все вздор какой-то! Не поймешь ничего. -- Приехал Ипполит
из университета, -- обратилась она к Гловацкой, -- ну и зашел ко мне. Вижу,
мальчик, совсем еще мальчик -- восемнадцать лет ведь всего. А ломается,
кривляется. Пушкина на первых же шагах обругал, отца раскритиковал: ``зачем,
зачем, говорит, анахоретом живет?`` -- ``Для тебя же с сестрой, говорю,
батюшка так живет``. -- ``От науки отстал``, говорит. Ну, глуп отец, одним
словом, а он умен; тут же при мне и при двух сестрах, очень почтенных
женщинах, монастыри обругал, назвал нас устрицами, приросшими к своим
раковинам. Бог знает, что такое? Школы хорошей нет этому мальчику.
-- Что ж, он ведь, может быть, говорил правду? -- заметила Лиза.
-- Правду, говоришь, говорил?
-- Да.
Тетка немножко насупилась.
-- И правду надо знать как говорить.
-- Вы же сами говорите всем правду.
-- Да, то-то, я говорю, надо знать, как говорить правду-то, а не
осуждать за глаза отца родного при чужих людях.
-- Он, верно, и не осуждал, а разбирал, анализировал.
-- Нас, старух, изругал ни к стру, ни к смотру. Вреднейшие мы люди,
тунеядицы.
-- Монастыри, тетя, отжившие учреждения. Это все говорят.
-- А почему это они отжившие учреждения, смею спросить?
-- Потому, что люди должны трудиться, а не сидеть запершись, ничего не
делая.
-- Кто ж это вам сказал, что здесь ничего не делают? Не угодно ли
присмотреться самой-то тебе поближе. Может быть, здесь еще более работают,
чем где-нибудь. У нас каждая почти одним своим трудом живет.
-- А в мире она бы втрое более могла трудиться.
-- Или совсем бы не могла.
-- Это отчего?
-- От многого. От неспособности сжиться с этим миром-то; от неумения
отстоять себя; от недостатка сил бороться с тем, что не всякий поборет. Есть
люди, которым нужно, просто необходимо такое безмятежное пристанище, и
пристанище это существует, а если не отжила еще потребность в этих
учреждениях-то, значит, всякий молокосос не имеет и права называть их
отжившими и поносить в глаза людям, дорожащим своим тихим приютом
-- Господи! Как странно вы смотрите, тетя, на жизнь. Или будь деспотом,
или рабом. Приказывай или повинуйся. Муж глава, значит, как это читается.
-- В большинстве случаев.
-- И не выходи из его воли?
-- Да. Если эта воля разумна, не выходи из нее. Иначе: не станешь
признавать над собой одной воли, одного голоса, придется узнать их над собою
несколько, и далеко не столь искренних и честных.
-- Извините, тетя, что я скажу вам?
-- Пожалуйста.
Лиза немного задумалась и, закрасневшись, сказала:
-- Вы отстали от современного образа мыслей.
Выслушав это замечание, игуменья спокойно собрала со стола несколько
крошечек белого хлеба и, ссыпав их в полоскательную чашку, спросила:
-- А ты к чему пристала, глядя на свет сквозь закрашенные стекла
института?
-- Мы читали, мы говорили тоже, не беспокойтесь.
-- Нет: не могу не беспокоиться, потому что вижу в твоей головке все
эти бредни-то новые. Я тоже ведь говорю с людьми-то, и вряд ли так уж очень
отстала, что и судить не имею права. Я только не пристала к вралям и не
рассталась со смыслом. Я знаю эти, как ты называешь, взгляды-то. Двух лет
еще нет, как ее братец вот тут же, на этом самом месте, все развивал мне
ваши идеи новые. Все вздор какой-то! Не поймешь ничего. -- Приехал Ипполит
из университета, -- обратилась она к Гловацкой, -- ну и зашел ко мне. Вижу,
мальчик, совсем еще мальчик -- восемнадцать лет ведь всего. А ломается,
кривляется. Пушкина на первых же шагах обругал, отца раскритиковал: ``зачем,
зачем, говорит, анахоретом живет?`` -- ``Для тебя же с сестрой, говорю,
батюшка так живет``. -- ``От науки отстал``, говорит. Ну, глуп отец, одним
словом, а он умен; тут же при мне и при двух сестрах, очень почтенных
женщинах, монастыри обругал, назвал нас устрицами, приросшими к своим
раковинам. Бог знает, что такое? Школы хорошей нет этому мальчику.
-- Что ж, он ведь, может быть, говорил правду? -- заметила Лиза.
-- Правду, говоришь, говорил?
-- Да.
Тетка немножко насупилась.
-- И правду надо знать как говорить.
-- Вы же сами говорите всем правду.
-- Да, то-то, я говорю, надо знать, как говорить правду-то, а не
осуждать за глаза отца родного при чужих людях.
-- Он, верно, и не осуждал, а разбирал, анализировал.
-- Нас, старух, изругал ни к стру, ни к смотру. Вреднейшие мы люди,
тунеядицы.
-- Монастыри, тетя, отжившие учреждения. Это все говорят.
-- А почему это они отжившие учреждения, смею спросить?
-- Потому, что люди должны трудиться, а не сидеть запершись, ничего не
делая.
-- Кто ж это вам сказал, что здесь ничего не делают? Не угодно ли
присмотреться самой-то тебе поближе. Может быть, здесь еще более работают,
чем где-нибудь. У нас каждая почти одним своим трудом живет.
-- А в мире она бы втрое более могла трудиться.
-- Или совсем бы не могла.
-- Это отчего?
-- От многого. От неспособности сжиться с этим миром-то; от неумения
отстоять себя; от недостатка сил бороться с тем, что не всякий поборет. Есть
люди, которым нужно, просто необходимо такое безмятежное пристанище, и
пристанище это существует, а если не отжила еще потребность в этих
учреждениях-то, значит, всякий молокосос не имеет и права называть их
отжившими и поносить в глаза людям, дорожащим своим тихим приютом