я.
-- Да как же лгать себе, тетя?
-- Ах, мать моя! Как? Ну, вот одна выдумает, что она страдалица,
другая, что она героиня, третья еще что-нибудь такое, чего вовсе нет. Уверят
себя в существовании несуществующего, да и пойдут чудеса творить, от которых
Бог знает сколько людей станут в несчастные положения. Вот как твоя сестрица
Зиночка.
-- Вы, тетя, на нее нападаете, право.
-- Что мне, мой друг, нападать-то! Она мне не враг, а своя, родная. Мне
вовсе не приятно, как о ней пустые-то языки благовестят.
-- Вы же сами не хвалите ее мужа.
-- Так что ж! не хвалю, точно не хвалю. Ну, так и резон молодой бабочке
сделаться городскою притчею?
-- Да если он дурной человек, тетя?
-- Ну, какой есть, -- сама выбирала.
-- Можно ошибиться.
-- Очень можно. Но из одной-то ошибки в другую лезть не следует; а у
нас-то это, к несчастию, всегда так и бывает. Сделаем худо, а поправим еще
хуже.
-- Да в чем же ее ошибки, за которые все так строго ее осуждают?
-- В чем? А вот в слабоязычии, в болтовне, в неумении скрыть от света
своего горя и во всяком отсутствии желания помочь ему, исправить свою жизнь,
сделать ее сносною и себе и мужу.
-- Это не так легко, я думаю.
-- И не так уж очень трудно. Брыкаться не надо. Брыканьем ничему не
поможешь, только ноги себе же отобьешь.
-- Извините, тетя; вы, мне кажется, оправдываете семейный деспотизм.
-- В иных случаях, да, оправдываю.
-- В каких же это, тетя, случаях?
-- Например, во всех тех случаях, где он хранит слабых и неопытных
членов семьи от заблуждений и ошибок.
Девушка немного покраснела и сказала:
-- Значит, вы оправдываете рабство женщины?
-- Из чего же это значит?
-- Да как же! Вы оправдываете, как сейчас сказали, в иных случаях
деспотизм; а четверть часа тому назад заметили, что муж моей сестры не умеет
держать ее в руках.
-- Ну так что ж такое?
-- Это значит оправдывать рабство женщины в семье.
У Лизы раздувались ноздри, и она беспрерывно откидывала за уши
постоянно разбегавшиеся кудри.
-- Нет, милая, это значит ни более ни менее как признавать
необходимость в семье одного авторитета.
-- Ну да. Признавать законность воли одного над стремлениями других!
Что ж это, не деспотизм разве?
-- Ничуть не деспотизм.
-- А что же? Что же это такое? Я должна жить как мне прикажут?
-- Отчего же не так, как тебе присоветуют?
-- Да, если это дружеский совет равного лица, а не приказание, как вы
называете, авторитета.
-- Слушайся совета, так он не перейдет в приказание.
-- А если перейдет?
-- Ну, ты же будешь виновата. Значит, не умела держать себя.
-- Этак у вас всегда сильный прав: равенства, значит, нет.
-- Равенства нет.
-- И это вам нравится?
-- Это нравится, верно, природе. Спроси ее, зачем один умнее другого,
зачем один полезнее другого
обществу.
-- Природа глупа.
-- Ну, какая есть.
-- Гм! Это ужасно.
-- Что это ужасно?
-- Повиноваться, и только повиноваться!
-- Нет, не только: можно жить, и любить, и делать других счастливыми.
-- Все повинуясь!
-- Повинуясь, -- повинуясь разуму.
-- Своему -- да; я это понимаю.
-- Или другому, если этот разум яснее твоего, опытнее твоего и имеет
все основания желать твоего блага.
-- А если нет?
-- Тогда
-- Да как же лгать себе, тетя?
-- Ах, мать моя! Как? Ну, вот одна выдумает, что она страдалица,
другая, что она героиня, третья еще что-нибудь такое, чего вовсе нет. Уверят
себя в существовании несуществующего, да и пойдут чудеса творить, от которых
Бог знает сколько людей станут в несчастные положения. Вот как твоя сестрица
Зиночка.
-- Вы, тетя, на нее нападаете, право.
-- Что мне, мой друг, нападать-то! Она мне не враг, а своя, родная. Мне
вовсе не приятно, как о ней пустые-то языки благовестят.
-- Вы же сами не хвалите ее мужа.
-- Так что ж! не хвалю, точно не хвалю. Ну, так и резон молодой бабочке
сделаться городскою притчею?
-- Да если он дурной человек, тетя?
-- Ну, какой есть, -- сама выбирала.
-- Можно ошибиться.
-- Очень можно. Но из одной-то ошибки в другую лезть не следует; а у
нас-то это, к несчастию, всегда так и бывает. Сделаем худо, а поправим еще
хуже.
-- Да в чем же ее ошибки, за которые все так строго ее осуждают?
-- В чем? А вот в слабоязычии, в болтовне, в неумении скрыть от света
своего горя и во всяком отсутствии желания помочь ему, исправить свою жизнь,
сделать ее сносною и себе и мужу.
-- Это не так легко, я думаю.
-- И не так уж очень трудно. Брыкаться не надо. Брыканьем ничему не
поможешь, только ноги себе же отобьешь.
-- Извините, тетя; вы, мне кажется, оправдываете семейный деспотизм.
-- В иных случаях, да, оправдываю.
-- В каких же это, тетя, случаях?
-- Например, во всех тех случаях, где он хранит слабых и неопытных
членов семьи от заблуждений и ошибок.
Девушка немного покраснела и сказала:
-- Значит, вы оправдываете рабство женщины?
-- Из чего же это значит?
-- Да как же! Вы оправдываете, как сейчас сказали, в иных случаях
деспотизм; а четверть часа тому назад заметили, что муж моей сестры не умеет
держать ее в руках.
-- Ну так что ж такое?
-- Это значит оправдывать рабство женщины в семье.
У Лизы раздувались ноздри, и она беспрерывно откидывала за уши
постоянно разбегавшиеся кудри.
-- Нет, милая, это значит ни более ни менее как признавать
необходимость в семье одного авторитета.
-- Ну да. Признавать законность воли одного над стремлениями других!
Что ж это, не деспотизм разве?
-- Ничуть не деспотизм.
-- А что же? Что же это такое? Я должна жить как мне прикажут?
-- Отчего же не так, как тебе присоветуют?
-- Да, если это дружеский совет равного лица, а не приказание, как вы
называете, авторитета.
-- Слушайся совета, так он не перейдет в приказание.
-- А если перейдет?
-- Ну, ты же будешь виновата. Значит, не умела держать себя.
-- Этак у вас всегда сильный прав: равенства, значит, нет.
-- Равенства нет.
-- И это вам нравится?
-- Это нравится, верно, природе. Спроси ее, зачем один умнее другого,
зачем один полезнее другого
обществу.
-- Природа глупа.
-- Ну, какая есть.
-- Гм! Это ужасно.
-- Что это ужасно?
-- Повиноваться, и только повиноваться!
-- Нет, не только: можно жить, и любить, и делать других счастливыми.
-- Все повинуясь!
-- Повинуясь, -- повинуясь разуму.
-- Своему -- да; я это понимаю.
-- Или другому, если этот разум яснее твоего, опытнее твоего и имеет
все основания желать твоего блага.
-- А если нет?
-- Тогда