ОДЫ"
Вязмитинов был сын писца из губернского правления; воспитывался в
училище детей канцелярских служителей, потом в числе двух лучших учеников
был определен в четвертый класс гимназии, оттуда в университет и, наконец,
попал на место учителя истории и географии при знакомом нам трехклассном
уездном училище. Раннее сиротство, бедность и крутая суровость воспитания в
заведении, устроенном для детей канцелярских служителей, положили на
Вязмитинова неизгладимые следы. Он был постоянно задумчив, кроток в
обхождении со всеми, немножко застенчив, скрытен и даже лукав, но с довольно
положительным умом и постоянством в преследовании того, к чему он раз
решился стремиться.
О наружности Вязмитинова распространяться нечего: он имел довольно
приятную наружность, хотя с того самого дня, когда его семилетним мальчиком
привезли в суровое училище, он приобрел странную манеру часто пожиматься и
моргать глазами. Первая из этих привычек была усвоена ребенком вследствие
неловкости, ощущенной им в новой куртке из толстого сукна, с натирающим
докрасна воротником, а вторая получена от беспрерывного опасения ежеминутных
колотушек, затрещин, взвошек, взъефантуливанья и пришпандориванья. Но ни
одна из этих привычек не делала Вязмитинова смешным и не отнимала у него
права на звание молодого человека с приятною наружностью.
Жил он скромно, в двух комнатах у вдовы дьяконицы, неподалеку от
уездного училища, и платил за свой стол, квартиру, содержание и прислугу
двенадцать рублей серебром в месяц. Таким образом проживал он с самого
поступления в должность.
В подобных городках и теперь еще живут с такими средствами, с которыми
в Петербурге надо бы умереть с голоду, живя даже на Малой Охте, а несколько
лет назад еще как безнуждно жилось-то с ними в какой-нибудь Обояни, Тиму или
Карачеве, где за пятьсот рублей становился целый дом, дававший своему
владельцу право, по испитии третьей косушечки, творить:
-- Я, братец ты мой, теперь, слава те Господи, городской обыватель.
Дьяконицыны знакомые даже находили, что ей уж, кто ее знает за что, в
этом учителе счастье такое Создатель посылает.
-- Ну пусть, положим, теперича, -- рассуждали между собою приятельницы,
-- двадцать пять рублей за харчи. Какие уж там она ему дает харчи, ну только
уж там будем считать: ну, двадцать пять рублей. Ну, десять с половиной за
комнаты: ну, тридцать пять с полтиной. А ведь она сорок два рубля берет! За
что она шесть с полтиной берет? Шесть с полтиной деньги: ведь это без
пятиалтынного два целковых.
Собственные труды и беспокойства при этих сметах обыкновенно вовсе не
принимаются в соображения, потому что время и руки ничего не стоят.
При такой дешевизне, бережливости и ограниченности своих потребностей
Вязмитинов умел жить так, что бедность из него не глядела ни в одну прореху.
Он был всегда отлично одет, в квартире у него было чисто и уютно, всегда он
мог выписать себе журнал и несколько книг, и даже под случай у него можно
было позаимствоваться деньжонками, включительно от трех до двадцати пяти
рублей серебром.
Зарницын, единственный сын мелкопоместной дворянской вдовы, был человек
другого сорта. Он жил в одной просторной комнате с самым странным
убранством, которое всячески давало посетителю чувствовать, что квартирант
вчера приехал, а завтра непременно очень далеко вые
Вязмитинов был сын писца из губернского правления; воспитывался в
училище детей канцелярских служителей, потом в числе двух лучших учеников
был определен в четвертый класс гимназии, оттуда в университет и, наконец,
попал на место учителя истории и географии при знакомом нам трехклассном
уездном училище. Раннее сиротство, бедность и крутая суровость воспитания в
заведении, устроенном для детей канцелярских служителей, положили на
Вязмитинова неизгладимые следы. Он был постоянно задумчив, кроток в
обхождении со всеми, немножко застенчив, скрытен и даже лукав, но с довольно
положительным умом и постоянством в преследовании того, к чему он раз
решился стремиться.
О наружности Вязмитинова распространяться нечего: он имел довольно
приятную наружность, хотя с того самого дня, когда его семилетним мальчиком
привезли в суровое училище, он приобрел странную манеру часто пожиматься и
моргать глазами. Первая из этих привычек была усвоена ребенком вследствие
неловкости, ощущенной им в новой куртке из толстого сукна, с натирающим
докрасна воротником, а вторая получена от беспрерывного опасения ежеминутных
колотушек, затрещин, взвошек, взъефантуливанья и пришпандориванья. Но ни
одна из этих привычек не делала Вязмитинова смешным и не отнимала у него
права на звание молодого человека с приятною наружностью.
Жил он скромно, в двух комнатах у вдовы дьяконицы, неподалеку от
уездного училища, и платил за свой стол, квартиру, содержание и прислугу
двенадцать рублей серебром в месяц. Таким образом проживал он с самого
поступления в должность.
В подобных городках и теперь еще живут с такими средствами, с которыми
в Петербурге надо бы умереть с голоду, живя даже на Малой Охте, а несколько
лет назад еще как безнуждно жилось-то с ними в какой-нибудь Обояни, Тиму или
Карачеве, где за пятьсот рублей становился целый дом, дававший своему
владельцу право, по испитии третьей косушечки, творить:
-- Я, братец ты мой, теперь, слава те Господи, городской обыватель.
Дьяконицыны знакомые даже находили, что ей уж, кто ее знает за что, в
этом учителе счастье такое Создатель посылает.
-- Ну пусть, положим, теперича, -- рассуждали между собою приятельницы,
-- двадцать пять рублей за харчи. Какие уж там она ему дает харчи, ну только
уж там будем считать: ну, двадцать пять рублей. Ну, десять с половиной за
комнаты: ну, тридцать пять с полтиной. А ведь она сорок два рубля берет! За
что она шесть с полтиной берет? Шесть с полтиной деньги: ведь это без
пятиалтынного два целковых.
Собственные труды и беспокойства при этих сметах обыкновенно вовсе не
принимаются в соображения, потому что время и руки ничего не стоят.
При такой дешевизне, бережливости и ограниченности своих потребностей
Вязмитинов умел жить так, что бедность из него не глядела ни в одну прореху.
Он был всегда отлично одет, в квартире у него было чисто и уютно, всегда он
мог выписать себе журнал и несколько книг, и даже под случай у него можно
было позаимствоваться деньжонками, включительно от трех до двадцати пяти
рублей серебром.
Зарницын, единственный сын мелкопоместной дворянской вдовы, был человек
другого сорта. Он жил в одной просторной комнате с самым странным
убранством, которое всячески давало посетителю чувствовать, что квартирант
вчера приехал, а завтра непременно очень далеко вые