чулки с вязальными спицами.
-- Какой глупый человек! -- проговорила разбитым голосом мать Манефа,
глядя на приближающийся тарантас.
-- Кто это у тебя глупый человек? -- спросила, не оборачиваясь
игуменья.
-- Да Арефьич.
-- Чем он так глуп стал?
-- Да как же, не пускать.
-- Ничуть это не выражает его глупости. Старик свое дело делает. Ему
так приказано, он так и поступает. Исправный слуга, и только.
Старухи замолчали, няня вздохнула, тарантас остановился у крыльца перед
кельею матери Агнии.
"Глава пятая. СТАРОЕ С НОВЫМ"
-- Тетя! это вы, моя милая? -- крикнула, выпрыгивая из тарантаса, Лиза
Бахарева.
-- Я, мой дружочек, я, -- отвечала игуменья, протянув к племяннице
руки.
Обе обнялись и заплакали.
-- Ну, полно, полно плакать, -- говорила мать Агния. -- Хоть это и
хорошие слезы, радостные, а все же полно. Дай мне обнять Гешу. Поди ко мне,
дитя мое милое! -- отнеслась она к Гловацкой.
С этими словами старуха обняла Женни, стоявшую возле Лизы, несколько
раз поцеловала ее, и у нее опять набежали слезы.
-- Славная какая! -- произнесла она, отодвинув от себя Гловацкую, и,
держа ее за плечи, любовалась девушкою с упоением артиста. -- Точно мать
покойница: хороша; когда б и сердце тебе Бог дал материно, -- добавила она,
насмотревшись на Женни, и протянула руку стоявшему перед ней без шапки
Никитушке.
-- Довез, старина, благополучно?
-- Благополучно доставил, матушка Агния Николаевна, -- отвечал старик,
почтительно целуя игуменьину руку.
-- Ну и молодец.
Игуменья погладила Никитушку по его седой голове и, обратясь к рыжей
девушке, таскавшей из тарантаса вещи, скомандовала:
-- Экипаж на житный двор, а лошадей в конюшню. Тройку рабочих пусть
выведут пока из стойл и поставят под сараем, к решетке. Они смирны, им
ничего не сделается. А мы пойдемте в комнаты, -- обратилась она к ожидавшим
ее девушкам и, взяв за руки Лизу и Женни, повела их на крыльцо. -- Ах, и
забыла совсем! -- сказала игуменья, остановясь на верхней ступеньке. --
Никитушка! винца ведь не пьешь, кажется?
-- Не пью, матушка Агния Николаевна.
-- Ну, отпрягши-то приходи ко мне на кухню; я тебя велю чайком попоить;
вечером сходи в город в баню с дорожки; а завтра пироги будут. Прощай пока,
управляйся, а потом придешь рассказать, как ехалось. Татьяну видел в Москве?
-- Видел, матушка.
-- Ну что?
-- Ничего, матушка, живет.
-- Ну, с Богом, управляйся да приходи чай пить. Пойдемте, детки.
С чистенького крылечка игуменьиной кельи была дверь в такие же
чистенькие, но довольно тесные сени, с двумя окнами по сторонам входной
двери. В этих сенях, кроме двери, выходящей на крыльцо, было еще трое
дверей. Одни, направо, вели в жилые комнаты матери Агнии. Тут была маленькая
проходная комната вроде передней, где стоял большой платяной шкаф,
умывальный столик с большим медным тазом и медным же рукомойником с
подъемным стержнем; небольшой столик с привинченной к нему швейной
подушечкой и кровать рыжей келейницы, закрытая ватным кашемировым одеялом.
Далее шла довольно большая и очень светлая угловая комната в четыре окна, по
два в каждую сторону. Здесь стояла длинная оттоманка, обитая зеленой
шерстяной материей, образник, трое тщательно закрытых и заколотых пялец, ряд
простых плетеных стуль
-- Какой глупый человек! -- проговорила разбитым голосом мать Манефа,
глядя на приближающийся тарантас.
-- Кто это у тебя глупый человек? -- спросила, не оборачиваясь
игуменья.
-- Да Арефьич.
-- Чем он так глуп стал?
-- Да как же, не пускать.
-- Ничуть это не выражает его глупости. Старик свое дело делает. Ему
так приказано, он так и поступает. Исправный слуга, и только.
Старухи замолчали, няня вздохнула, тарантас остановился у крыльца перед
кельею матери Агнии.
"Глава пятая. СТАРОЕ С НОВЫМ"
-- Тетя! это вы, моя милая? -- крикнула, выпрыгивая из тарантаса, Лиза
Бахарева.
-- Я, мой дружочек, я, -- отвечала игуменья, протянув к племяннице
руки.
Обе обнялись и заплакали.
-- Ну, полно, полно плакать, -- говорила мать Агния. -- Хоть это и
хорошие слезы, радостные, а все же полно. Дай мне обнять Гешу. Поди ко мне,
дитя мое милое! -- отнеслась она к Гловацкой.
С этими словами старуха обняла Женни, стоявшую возле Лизы, несколько
раз поцеловала ее, и у нее опять набежали слезы.
-- Славная какая! -- произнесла она, отодвинув от себя Гловацкую, и,
держа ее за плечи, любовалась девушкою с упоением артиста. -- Точно мать
покойница: хороша; когда б и сердце тебе Бог дал материно, -- добавила она,
насмотревшись на Женни, и протянула руку стоявшему перед ней без шапки
Никитушке.
-- Довез, старина, благополучно?
-- Благополучно доставил, матушка Агния Николаевна, -- отвечал старик,
почтительно целуя игуменьину руку.
-- Ну и молодец.
Игуменья погладила Никитушку по его седой голове и, обратясь к рыжей
девушке, таскавшей из тарантаса вещи, скомандовала:
-- Экипаж на житный двор, а лошадей в конюшню. Тройку рабочих пусть
выведут пока из стойл и поставят под сараем, к решетке. Они смирны, им
ничего не сделается. А мы пойдемте в комнаты, -- обратилась она к ожидавшим
ее девушкам и, взяв за руки Лизу и Женни, повела их на крыльцо. -- Ах, и
забыла совсем! -- сказала игуменья, остановясь на верхней ступеньке. --
Никитушка! винца ведь не пьешь, кажется?
-- Не пью, матушка Агния Николаевна.
-- Ну, отпрягши-то приходи ко мне на кухню; я тебя велю чайком попоить;
вечером сходи в город в баню с дорожки; а завтра пироги будут. Прощай пока,
управляйся, а потом придешь рассказать, как ехалось. Татьяну видел в Москве?
-- Видел, матушка.
-- Ну что?
-- Ничего, матушка, живет.
-- Ну, с Богом, управляйся да приходи чай пить. Пойдемте, детки.
С чистенького крылечка игуменьиной кельи была дверь в такие же
чистенькие, но довольно тесные сени, с двумя окнами по сторонам входной
двери. В этих сенях, кроме двери, выходящей на крыльцо, было еще трое
дверей. Одни, направо, вели в жилые комнаты матери Агнии. Тут была маленькая
проходная комната вроде передней, где стоял большой платяной шкаф,
умывальный столик с большим медным тазом и медным же рукомойником с
подъемным стержнем; небольшой столик с привинченной к нему швейной
подушечкой и кровать рыжей келейницы, закрытая ватным кашемировым одеялом.
Далее шла довольно большая и очень светлая угловая комната в четыре окна, по
два в каждую сторону. Здесь стояла длинная оттоманка, обитая зеленой
шерстяной материей, образник, трое тщательно закрытых и заколотых пялец, ряд
простых плетеных стуль