ращай внимания, - ответил тот вслух. - А впрочем, выйдем
отсюда. Я тебе сейчас же все расскажу. Извините, Любочка, я только на одну
минуту. Сейчас вернусь, устрою вас, а затем испарюсь, как дым.
-Да вы не беспокойте себя,-возразила Любка, - мне и здесь, на диване,
будет хорошо. А вы устраивайтесь себе на кровати.
- Нет, это уж не модель, ангел мой! У меня здесь есть один коллега. Я к
нему и пойду ночевать. Сию минуту я вернусь.
Оба студента вышли в коридор.
:- Что сей сон значит? - спросил Нижерадзе, широко раскрывая свои
восточные, немножко бараньи глаза. - Откуда это прелестное дитя, этот
товарищ в юбке?
Лихонин многозначительно покрутил головой и сморщился. Теперь, когда
поездка, свежий воздух, утро и деловая, будничная, привычная обстановка
почти совсем Отрезвили его, он начал ощущать в душе смутное чувство какой-то
неловкости, ненужности своего внезапного поступка и в то же время что-то
вроде бессознательного раздражения и против самого себя и против увезенной
им женщины. Он уже предчувствовал тягость совместной жизни, множество
хлопот, неприятностей и расходов, двусмысленные улыбки или даже просто
бесцеремонные расспросы товарищей, наконец серьезную помеху во время
государственных экзаменов. Но, едва заговорив с Нижерадзе, он сразу
устыдился своего малодушия и, начав вяло, к концу опять загарцевал на
героическом коне.
- Видишь ли, князь,-сказал он, в смущении вертя пуговицу на тужурке
товарища и не глядя ему
в глаза,-ты ошибся. Это вовсе не товарищ в юбке, а это... просто я
сейчас был с коллегами, был... то есть не был, а только заехал на минутку с
товарищами на Ямки, к Анне Марковне.
- С кем? - спросил, оживившись, Нижерадзе.
- Ну, не все ли тебе равно, князь? Был Толпыгин, Рамзес, приват-доцент
один - Ярченко, Боря Собашников и другие... не помню. Катались на лодке
целый вечер, потом нырнули в кабачару, а уж потом, как свиньи, на Ямки. Я,
ты знаешь, человек очень воздержанный. Я только сидел и насасывался
коньяком, как губка, с одним знакомым репортером. Ну, а прочие все
грехопаднули. И вот поутру отчего-то я совсем размяк. Так мне стало грустно
и жалко глядеть на этих несчастных женщин. Подумал я и о том, что вот наши
сестры пользуются нашим вниманием, любовью, покровительством, наши матери
окружены благоговейным обожанием. Попробуй кто-нибудь сказать им грубое
слово, толкнуть, обидеть, - ведь мы горло готовы перегрызть каждому! Не
правда ли?
- М-м?.. - протянул не то вопросительно, не то выжидательно грузин и
скосил глаза вбок.
- Ну вот, я и подумал: а ведь каждую из этих женщин любой прохвост,
любой мальчишка, любой развалившийся старец может взять себе на минуту или
на ночь, как мгновенную прихоть, и равнодушно еще в лишний, тысяча первый
раз осквернить и опоганить в ней то, что в человеке есть самое
драгоценное-любовь... Понимаешь, надругаться, растоптать ногами, заплатить
за визит и уйти спокойно, ручки в брючки, посвистывая.А ужаснее всего, что
это все вошло уже у них в привычку: и ей все равно, и ему все равно.
Притупились чувства, померкла душа. Так ведь? А ведь в каждой из них
погибает и прекрасная сестра и святая мать. А? Не правда ли?
- Н-на?.. - промычал Нижерадзе и опять отвел глаза в сторону.
- Я и подумал: к чему слова и лишние воск
отсюда. Я тебе сейчас же все расскажу. Извините, Любочка, я только на одну
минуту. Сейчас вернусь, устрою вас, а затем испарюсь, как дым.
-Да вы не беспокойте себя,-возразила Любка, - мне и здесь, на диване,
будет хорошо. А вы устраивайтесь себе на кровати.
- Нет, это уж не модель, ангел мой! У меня здесь есть один коллега. Я к
нему и пойду ночевать. Сию минуту я вернусь.
Оба студента вышли в коридор.
:- Что сей сон значит? - спросил Нижерадзе, широко раскрывая свои
восточные, немножко бараньи глаза. - Откуда это прелестное дитя, этот
товарищ в юбке?
Лихонин многозначительно покрутил головой и сморщился. Теперь, когда
поездка, свежий воздух, утро и деловая, будничная, привычная обстановка
почти совсем Отрезвили его, он начал ощущать в душе смутное чувство какой-то
неловкости, ненужности своего внезапного поступка и в то же время что-то
вроде бессознательного раздражения и против самого себя и против увезенной
им женщины. Он уже предчувствовал тягость совместной жизни, множество
хлопот, неприятностей и расходов, двусмысленные улыбки или даже просто
бесцеремонные расспросы товарищей, наконец серьезную помеху во время
государственных экзаменов. Но, едва заговорив с Нижерадзе, он сразу
устыдился своего малодушия и, начав вяло, к концу опять загарцевал на
героическом коне.
- Видишь ли, князь,-сказал он, в смущении вертя пуговицу на тужурке
товарища и не глядя ему
в глаза,-ты ошибся. Это вовсе не товарищ в юбке, а это... просто я
сейчас был с коллегами, был... то есть не был, а только заехал на минутку с
товарищами на Ямки, к Анне Марковне.
- С кем? - спросил, оживившись, Нижерадзе.
- Ну, не все ли тебе равно, князь? Был Толпыгин, Рамзес, приват-доцент
один - Ярченко, Боря Собашников и другие... не помню. Катались на лодке
целый вечер, потом нырнули в кабачару, а уж потом, как свиньи, на Ямки. Я,
ты знаешь, человек очень воздержанный. Я только сидел и насасывался
коньяком, как губка, с одним знакомым репортером. Ну, а прочие все
грехопаднули. И вот поутру отчего-то я совсем размяк. Так мне стало грустно
и жалко глядеть на этих несчастных женщин. Подумал я и о том, что вот наши
сестры пользуются нашим вниманием, любовью, покровительством, наши матери
окружены благоговейным обожанием. Попробуй кто-нибудь сказать им грубое
слово, толкнуть, обидеть, - ведь мы горло готовы перегрызть каждому! Не
правда ли?
- М-м?.. - протянул не то вопросительно, не то выжидательно грузин и
скосил глаза вбок.
- Ну вот, я и подумал: а ведь каждую из этих женщин любой прохвост,
любой мальчишка, любой развалившийся старец может взять себе на минуту или
на ночь, как мгновенную прихоть, и равнодушно еще в лишний, тысяча первый
раз осквернить и опоганить в ней то, что в человеке есть самое
драгоценное-любовь... Понимаешь, надругаться, растоптать ногами, заплатить
за визит и уйти спокойно, ручки в брючки, посвистывая.А ужаснее всего, что
это все вошло уже у них в привычку: и ей все равно, и ему все равно.
Притупились чувства, померкла душа. Так ведь? А ведь в каждой из них
погибает и прекрасная сестра и святая мать. А? Не правда ли?
- Н-на?.. - промычал Нижерадзе и опять отвел глаза в сторону.
- Я и подумал: к чему слова и лишние воск