рукой не было никакой другой. Фармацевт
разыскал ее и приходил каждый вечер к ней. Но трусость ли, или специальная
еврейская щепетильность, или, может быть, даже физическая брезгливость не
позволяла ему взять и увести эту девушку из дома. Он просиживал около нее
целые ночи и по-прежнему терпеливо ждал, когда она возвратится от случайного
гостя, делал ей сцены ревности и все-таки любил и, торча днем в своей аптеке
за прилавком и закатывая какие-нибудь вонючие пилюли, неустанно думал о ней
и тосковал.
VI
Сейчас же при входе в загородный кафешантан сияла разноцветными огнями
искусственная клумба, с электрическими лампочками вместо цветов, и от нее
шла в глубь сада такая же огненная аллея из широких полукруглых арок,
сужавшихся к концу. Дальше была широкая, усыпанная желтым песком площадка:
налево - открытая сцена, театр и тир, прямо - эстрада для военных музыкантов
(в виде раковины) и балаганчики с цветами и пивом, направо-длинная терраса
ресторана. Площадку ярко, бледно и мертвенно освещали электрические шары со
своих высоких мачт. Об их матовые стекла, обтянутые проволочными сетками,
бились тучи ночных бабочек, тени которых - смутные и большие-реяли внизу, на
земле- Взад и вперед ходили попарно уже усталою, волочащеюся походкой
голодные женщины, слишком легко, нарядно и вычурно одетые, сохраняя на лицах
выражение беспечного веселья или надменной, обиженной неприступности.
В ресторане были заняты все столы, - и над ними плыл сплошной стук
ножей о тарелки и пестрый, скачущий волнами говор. Пахло сытным и едким
кухонным чадом. Посредине ресторана, на эстраде, играли румыны в красных
фраках, все смуглые, белозубые, с лицами усатых, напомаженных и прилизанных
обезьян. Дирижер оркестра, наклоняясь вперед и манерно раскачиваясь, играл
на скрипке и делал публике непристойно-сладкие глаза, - глаза
мужчины-проститутки. И все вместе - это обилие назойливых электрических
огней, преувеличенно яркие туалеты дам, запахи модных пряных духов, эта
звенящая музыка, с произвольными замедлениями темпа, со сладострастными
замираниями в переходах, с взвинчиванием в бурных местах, - все шло одно к
одному, образуя общую картину безумной и глупой роскоши, обстановку подделки
веселого непристойного кутежа.
Наверху, кругом всей залы, шли открытые хоры, на которые, как на
балкончики, выходили двери отдельных кабинетов. В одном из таких кабинетов
сидело четверо - две дамы и двое мужчин: известная всей России артистка -
певица Ровинская, большая красивая женщина с длинными зелеными египетскими
глазами и длинным, красным, чувственным ртом, на котором углы губ хищно
опускались книзу; баронесса Тефтинг, маленькая, изящная, бледная,- ее
повсюду видели вместе с артисткой; знаменитый адвокат Рязанов и Володя
Чаплинский, богатый светский молодой человек, композитор-дилетант, автор
нескольких маленьких романсов и многих злободневных острот, ходивших по
городу,
Стены в кабинете были красные с золотым узором. На столе, между
зажженными канделябрами, торчали из мельхиоровой вазы, отпотевшей от холода,
два белых осмоленных горлышка бутылок, и свет жидким, дрожащим золотом играл
в плоских бокалах с вином. Снаружи у дверей дежурил, прислонись к стене,
лакей, а толстый, рослый, важный метрдотель, у которого на всегда
оттопыренном мизинце правой руки сверкал
разыскал ее и приходил каждый вечер к ней. Но трусость ли, или специальная
еврейская щепетильность, или, может быть, даже физическая брезгливость не
позволяла ему взять и увести эту девушку из дома. Он просиживал около нее
целые ночи и по-прежнему терпеливо ждал, когда она возвратится от случайного
гостя, делал ей сцены ревности и все-таки любил и, торча днем в своей аптеке
за прилавком и закатывая какие-нибудь вонючие пилюли, неустанно думал о ней
и тосковал.
VI
Сейчас же при входе в загородный кафешантан сияла разноцветными огнями
искусственная клумба, с электрическими лампочками вместо цветов, и от нее
шла в глубь сада такая же огненная аллея из широких полукруглых арок,
сужавшихся к концу. Дальше была широкая, усыпанная желтым песком площадка:
налево - открытая сцена, театр и тир, прямо - эстрада для военных музыкантов
(в виде раковины) и балаганчики с цветами и пивом, направо-длинная терраса
ресторана. Площадку ярко, бледно и мертвенно освещали электрические шары со
своих высоких мачт. Об их матовые стекла, обтянутые проволочными сетками,
бились тучи ночных бабочек, тени которых - смутные и большие-реяли внизу, на
земле- Взад и вперед ходили попарно уже усталою, волочащеюся походкой
голодные женщины, слишком легко, нарядно и вычурно одетые, сохраняя на лицах
выражение беспечного веселья или надменной, обиженной неприступности.
В ресторане были заняты все столы, - и над ними плыл сплошной стук
ножей о тарелки и пестрый, скачущий волнами говор. Пахло сытным и едким
кухонным чадом. Посредине ресторана, на эстраде, играли румыны в красных
фраках, все смуглые, белозубые, с лицами усатых, напомаженных и прилизанных
обезьян. Дирижер оркестра, наклоняясь вперед и манерно раскачиваясь, играл
на скрипке и делал публике непристойно-сладкие глаза, - глаза
мужчины-проститутки. И все вместе - это обилие назойливых электрических
огней, преувеличенно яркие туалеты дам, запахи модных пряных духов, эта
звенящая музыка, с произвольными замедлениями темпа, со сладострастными
замираниями в переходах, с взвинчиванием в бурных местах, - все шло одно к
одному, образуя общую картину безумной и глупой роскоши, обстановку подделки
веселого непристойного кутежа.
Наверху, кругом всей залы, шли открытые хоры, на которые, как на
балкончики, выходили двери отдельных кабинетов. В одном из таких кабинетов
сидело четверо - две дамы и двое мужчин: известная всей России артистка -
певица Ровинская, большая красивая женщина с длинными зелеными египетскими
глазами и длинным, красным, чувственным ртом, на котором углы губ хищно
опускались книзу; баронесса Тефтинг, маленькая, изящная, бледная,- ее
повсюду видели вместе с артисткой; знаменитый адвокат Рязанов и Володя
Чаплинский, богатый светский молодой человек, композитор-дилетант, автор
нескольких маленьких романсов и многих злободневных острот, ходивших по
городу,
Стены в кабинете были красные с золотым узором. На столе, между
зажженными канделябрами, торчали из мельхиоровой вазы, отпотевшей от холода,
два белых осмоленных горлышка бутылок, и свет жидким, дрожащим золотом играл
в плоских бокалах с вином. Снаружи у дверей дежурил, прислонись к стене,
лакей, а толстый, рослый, важный метрдотель, у которого на всегда
оттопыренном мизинце правой руки сверкал