ной жизни, от которой я
состарилась...
- О, что вы, Елена Викторовна! - сказал с ласковым упреком Чаплинский.
- Бросьте, Володя, комплименты! Я сама знаю, что еще молода и прекрасна
телом, но, право, иногда мне кажется, что мне девяносто лет. Так износилась
душа. Я продолжаю, Я говорю, что за всю мою жизнь только три сильных
впечатления врезались в мою душу. Первое - это когда я еще девочкой видела,
как кошка кралась за воробьем, и я с ужасом и с интересом следила за ее
движениями и за зорким взглядом птицы. До сих пор я и сама не знаю, чему я
сочувствовала более: ловкости ли кошки, или увертливости воробья. Воробей
оказался проворнее. Он мгновенно взлетел на дерево и начал оттуда осыпать
кошку такой воробьиной бранью, что я покраснела бы от стыда, если бы поняла
хоть одно слово. А кошка обиженно подняла хвост трубою и старалась сама
перед собою делать вид, что ничего особенного не произошло. В другой раз мне
пришлось петь в опере дуэт с одним великим артистом...
- С кем?-спросила быстро баронесса.
- Не все ли равно? К чему имена? И вот, когда мы с ним пели, я вся
чувствовала себя во власти гения. Как чудесно, в какую дивную гармонию
слились наши голоса! Ах! Невозможно передать этого впечатления. Вероятно,
это бывает только раз в жизни. Мне по роли нужно было плакать, и я плакала
искренними, настоящими слезами. И когда после занавеса он подошел ко мне и
погладил меня своей большой горячей рукой по волосам и со своей
обворожительно-светлой улыбкой сказал: "Прекрасно! Первый раз в жизни я так
пел"... и вот я, - а я очень гордый человек, - я поцеловала у него руку. А у
меня еще стояли слезы в глазах...
- А третье? - спросила баронесса, и глаза ее зажглись злыми искрами
ревности.
- Ах, третье, - ответила грустно артистка, - третье проще простого. В
прошлогоднем сезоне я жила в Ницце и вот видела на открытой сцене, во
Фрежюссе, "Кармен" с участием Сесиль Кеттен, которая теперь, - артистка
искренно перекрестилась,- умерла... не знаю, право, к счастью или к
несчастью для себя?
Вдруг, мгновенно, ее прелестные глаза наполнились слезами и засияли
таким волшебным зеленым светом, каким сияет летними теплыми сумерками
вечерняя звезда. Она обернула лицо к сцене, и некоторое время ее длинные
нервные пальцы судорожно сжимали обивку барьера ложи. Но когда она опять
обернулась к своим друзьям, то глаза уже были сухи и на загадочных, порочных
и властных губах блестела непринужденная улыбка.
Тогда Рязанов спросил ее вежливо, нежным, но умышленно спокойным тоном:
- Но ведь, Елена Викторовна, ваша громадная слава, поклонники, рев
толпы, цветы, роскошь... Наконец тот восторг, который вы доставляете своим
зрителям. Неужели даже это не щекочет ваших нервов?
- Нет, Рязанов, - ответила она усталым голосом, - вы сами не хуже меня
знаете, чего это стоит. Наглый интервьюер, которому нужны контрамарки для
его знакомых, а кстати, и двадцать пять рублей в конверте. Гимназисты,
гимназистки, студенты и курсистки, которые выпрашивают у вас карточки с
надписями. Какой-нибудь старый болван в генеральском чине, который громко
мне подпевает во время моей арии. Вечный шепот сзади тебя, когда ты
проходишь: "Вот она, та самая, знаменитая!" Анонимные письма, наглость
закулисных завсегдатаев... да всего и не перечислишь! Ведь, наверн
состарилась...
- О, что вы, Елена Викторовна! - сказал с ласковым упреком Чаплинский.
- Бросьте, Володя, комплименты! Я сама знаю, что еще молода и прекрасна
телом, но, право, иногда мне кажется, что мне девяносто лет. Так износилась
душа. Я продолжаю, Я говорю, что за всю мою жизнь только три сильных
впечатления врезались в мою душу. Первое - это когда я еще девочкой видела,
как кошка кралась за воробьем, и я с ужасом и с интересом следила за ее
движениями и за зорким взглядом птицы. До сих пор я и сама не знаю, чему я
сочувствовала более: ловкости ли кошки, или увертливости воробья. Воробей
оказался проворнее. Он мгновенно взлетел на дерево и начал оттуда осыпать
кошку такой воробьиной бранью, что я покраснела бы от стыда, если бы поняла
хоть одно слово. А кошка обиженно подняла хвост трубою и старалась сама
перед собою делать вид, что ничего особенного не произошло. В другой раз мне
пришлось петь в опере дуэт с одним великим артистом...
- С кем?-спросила быстро баронесса.
- Не все ли равно? К чему имена? И вот, когда мы с ним пели, я вся
чувствовала себя во власти гения. Как чудесно, в какую дивную гармонию
слились наши голоса! Ах! Невозможно передать этого впечатления. Вероятно,
это бывает только раз в жизни. Мне по роли нужно было плакать, и я плакала
искренними, настоящими слезами. И когда после занавеса он подошел ко мне и
погладил меня своей большой горячей рукой по волосам и со своей
обворожительно-светлой улыбкой сказал: "Прекрасно! Первый раз в жизни я так
пел"... и вот я, - а я очень гордый человек, - я поцеловала у него руку. А у
меня еще стояли слезы в глазах...
- А третье? - спросила баронесса, и глаза ее зажглись злыми искрами
ревности.
- Ах, третье, - ответила грустно артистка, - третье проще простого. В
прошлогоднем сезоне я жила в Ницце и вот видела на открытой сцене, во
Фрежюссе, "Кармен" с участием Сесиль Кеттен, которая теперь, - артистка
искренно перекрестилась,- умерла... не знаю, право, к счастью или к
несчастью для себя?
Вдруг, мгновенно, ее прелестные глаза наполнились слезами и засияли
таким волшебным зеленым светом, каким сияет летними теплыми сумерками
вечерняя звезда. Она обернула лицо к сцене, и некоторое время ее длинные
нервные пальцы судорожно сжимали обивку барьера ложи. Но когда она опять
обернулась к своим друзьям, то глаза уже были сухи и на загадочных, порочных
и властных губах блестела непринужденная улыбка.
Тогда Рязанов спросил ее вежливо, нежным, но умышленно спокойным тоном:
- Но ведь, Елена Викторовна, ваша громадная слава, поклонники, рев
толпы, цветы, роскошь... Наконец тот восторг, который вы доставляете своим
зрителям. Неужели даже это не щекочет ваших нервов?
- Нет, Рязанов, - ответила она усталым голосом, - вы сами не хуже меня
знаете, чего это стоит. Наглый интервьюер, которому нужны контрамарки для
его знакомых, а кстати, и двадцать пять рублей в конверте. Гимназисты,
гимназистки, студенты и курсистки, которые выпрашивают у вас карточки с
надписями. Какой-нибудь старый болван в генеральском чине, который громко
мне подпевает во время моей арии. Вечный шепот сзади тебя, когда ты
проходишь: "Вот она, та самая, знаменитая!" Анонимные письма, наглость
закулисных завсегдатаев... да всего и не перечислишь! Ведь, наверн