ая
и не решаясь о чем-то спросить. Раз только, около полудня, одна из них
позволила себе робко произнести:
- Так это правда? То, что вы говорили о месте?.. Вы понимаете: у меня
как-то сердце тревожится!
- Ах; Что вы, Маргарита Ивановна! Уж раз я сказал, то это верно, как в
государственном банке. Послушайте, Лазер,-обратился он к бородатому,-сейчас
будет станция. Купите барышням разных бутербродов, каких они пожелают. Поезд
стоит двадцать пять минут.
- Я бы хотела бульону, - несмело произнесла маленькая блондинка, с
волосами, как спелая рожь, и с глазами, как васильки.
- Милая Бэла, все, что вам угодно! На станции я пойду и распоряжусь,
чтобы вам принесли бульону с мясом и даже с пирожками. Вы не беспокойтесь,
Лазер, я все это сам сделаю.
В другом вагоне у него был целый рассадник женщин, человек двенадцать
или пятнадцать, под предводительством старой толстой женщины с огромными,
устрашающими, черными бровями. Она говорила басом, а ее жирные подбородки,
груди и животы колыхались под широким капотом в такт тряске вагона, точно
яблочное желе. Ни старуха, ни молодые женщины не оставляли ни малейшего
сомнения относительно своей профессии.
Женщины валялись на скамейках, курили, играли в карты, в шестьдесят
шесть, пили пиво. Часто их задирала мужская публика вагона, и они
отругивались бесцеремонным языком, сиповатыми голосами. Молодежь угощала их
папиросами и вином.
Горизонт был здесь совсем неузнаваем: он был величественно-небрежен и
свысока-шутлив. Зато в каждом слове, с которым к нему обращались его
клиентки, слышалось подобострастное заискивание. Он же, осмотрев их всех -
эту странную смесь румынок, евреек, полек и русских - и удостоверясь, что
все в порядке, распоряжался насчет бутербродов и величественно удалялся. В
эти минуты он очень был похож на гуртовщика, который везет убойный скот по
железной дороге и на станции заходит поглядеть на него и задать корму. После
этого он возвращался в свое купе и опять начинал миндальничать с женой, и
еврейские анекдоты, точно горох, сыпались из его рта.
При больших остановках он выходил в буфет для того только, чтобы
распорядиться о своих клиентках. Сам же он говорил соседям:
- Вы знаете, мне все равно, что трефное, что кошерное. Я не признаю
никакой разницы. Но что я могу поделать с моим желудком! На этих станциях
черт знает какой гадостью иногда накормят. Заплатишь каких-нибудь три-четыре
рубля, а потом на докторов пролечишь сто рублей. Вот, может быть, ты,
Сарочка, - обращался он к жене, - может быть, сойдешь на станцию скушать
что-нибудь? Или я тебе пришлю сюда?
Сарочка, счастливая его вниманием, краснела, сияла ему благодарными
глазами и отказывалась.
- Ты очень добрый, Сеня, но только мне не хочется. Я сыта.
Тогда Горизонт доставал из дорожной корзинки курицу, вареное мясо,
огурцы и бутылку палестинского вина, не торопясь, с аппетитом закусывал,
угощал жену, которая ела очень жеманно, оттопырив мизинчики своих прекрасных
белых рук, затем тщательно
заворачивал остатки в бумагу и не торопясь аккуратно укладывал их в
корзинку.
Вдали, далеко впереди паровоза, уже начали поблескивать золотыми огнями
купола колоколен. Мимо купе прошел кондуктор и сделал Горизонту какой-то
неуловимый знак. Тот сейчас же вышел вслед за кондуктором на площадку.
- Сейчас контро
и не решаясь о чем-то спросить. Раз только, около полудня, одна из них
позволила себе робко произнести:
- Так это правда? То, что вы говорили о месте?.. Вы понимаете: у меня
как-то сердце тревожится!
- Ах; Что вы, Маргарита Ивановна! Уж раз я сказал, то это верно, как в
государственном банке. Послушайте, Лазер,-обратился он к бородатому,-сейчас
будет станция. Купите барышням разных бутербродов, каких они пожелают. Поезд
стоит двадцать пять минут.
- Я бы хотела бульону, - несмело произнесла маленькая блондинка, с
волосами, как спелая рожь, и с глазами, как васильки.
- Милая Бэла, все, что вам угодно! На станции я пойду и распоряжусь,
чтобы вам принесли бульону с мясом и даже с пирожками. Вы не беспокойтесь,
Лазер, я все это сам сделаю.
В другом вагоне у него был целый рассадник женщин, человек двенадцать
или пятнадцать, под предводительством старой толстой женщины с огромными,
устрашающими, черными бровями. Она говорила басом, а ее жирные подбородки,
груди и животы колыхались под широким капотом в такт тряске вагона, точно
яблочное желе. Ни старуха, ни молодые женщины не оставляли ни малейшего
сомнения относительно своей профессии.
Женщины валялись на скамейках, курили, играли в карты, в шестьдесят
шесть, пили пиво. Часто их задирала мужская публика вагона, и они
отругивались бесцеремонным языком, сиповатыми голосами. Молодежь угощала их
папиросами и вином.
Горизонт был здесь совсем неузнаваем: он был величественно-небрежен и
свысока-шутлив. Зато в каждом слове, с которым к нему обращались его
клиентки, слышалось подобострастное заискивание. Он же, осмотрев их всех -
эту странную смесь румынок, евреек, полек и русских - и удостоверясь, что
все в порядке, распоряжался насчет бутербродов и величественно удалялся. В
эти минуты он очень был похож на гуртовщика, который везет убойный скот по
железной дороге и на станции заходит поглядеть на него и задать корму. После
этого он возвращался в свое купе и опять начинал миндальничать с женой, и
еврейские анекдоты, точно горох, сыпались из его рта.
При больших остановках он выходил в буфет для того только, чтобы
распорядиться о своих клиентках. Сам же он говорил соседям:
- Вы знаете, мне все равно, что трефное, что кошерное. Я не признаю
никакой разницы. Но что я могу поделать с моим желудком! На этих станциях
черт знает какой гадостью иногда накормят. Заплатишь каких-нибудь три-четыре
рубля, а потом на докторов пролечишь сто рублей. Вот, может быть, ты,
Сарочка, - обращался он к жене, - может быть, сойдешь на станцию скушать
что-нибудь? Или я тебе пришлю сюда?
Сарочка, счастливая его вниманием, краснела, сияла ему благодарными
глазами и отказывалась.
- Ты очень добрый, Сеня, но только мне не хочется. Я сыта.
Тогда Горизонт доставал из дорожной корзинки курицу, вареное мясо,
огурцы и бутылку палестинского вина, не торопясь, с аппетитом закусывал,
угощал жену, которая ела очень жеманно, оттопырив мизинчики своих прекрасных
белых рук, затем тщательно
заворачивал остатки в бумагу и не торопясь аккуратно укладывал их в
корзинку.
Вдали, далеко впереди паровоза, уже начали поблескивать золотыми огнями
купола колоколен. Мимо купе прошел кондуктор и сделал Горизонту какой-то
неуловимый знак. Тот сейчас же вышел вслед за кондуктором на площадку.
- Сейчас контро