рослых дочерей всегда будет орать об
ужасе проституции. Он даже устроит при помощи лотереи и любительского
спектакля общество спасения падших женщин или приют во имя святой Магдалины.
Но существование проституции он благословит и поддержит.
- Магдалинские приюты! - с тихим смехом, полным давней, непереболевшей
ненависти, повторила Женя.
- Да, я знаю, что все эти фальшивые мероприятия - чушь и сплошное
надругательство, - перебил Лихонин. - Но пусть я буду смешон и глуп - и я не
хочу оставаться соболезнующим зрителем, который сидит на завалинке, глядит
на пожар и приговаривает: "Ах, батюшки, ведь горит... ей-богу, горит!
Пожалуй, и люди ведь горят!", а сам только причитает и хлопает себя по
ляжкам.
- Ну да, - сказал сурово Платонов, - ты возьмешь детскую спринцовку и
пойдешь с нею тушить пожар?
- Нет! - горячо воскликнул Лихонин. - Может быть, - почем знать? Может
быть, мне удастся спасти хоть одну живую душу... Об этом я и хотел тебя
попросить, Платонов, и ты должен помочь мне... Только умоляю тебя, без
насмешек, без расхолаживания...
- Ты хочешь взять отсюда девушку? Спасти? - внимательно глядя на него,
спросил Платонов. Он теперь понял, к чему клонился весь этот разговор.
- Да... я не знаю... я попробую, - неуверенно ответил Лихонин.
- Вернется назад, - сказал Платонов.
- Вернется, - убежденно повторила Женя. Лихонин подошел к ней, взял ее
за руки и заговорил дрожащим шепотом:
- Женечка... может быть, вы... А? Ведь не в любовницы зову... как
друга... Пустяки, полгода отдыха... а там какое-нибудь ремесло изучим...
будем читать...
Женя с досадой выхватила из его рук свои.
- Ну тебя в болото! - почти крикнула она, - Знаю я вас! Чулки тебе
штопать? На керосинке стряпать? Ночей из-за тебя не спать, когда ты со
своими коротковолосыми будешь болты болтать? А как ты заделаешься доктором,
или адвокатом, или чиновником, так меня же в спину коленом: пошла, мол, на
улицу, публичная шкура, жизнь ты мою молодую заела. Хочу на порядочной
жениться, на чистой, на невинной...
- Я как брат... Я без этого... - смущенно лепетал Лихонин.
- Знаю я этих братьев. До первой ночи... Брось и не говори ты мне
чепухи! Скучно слушать.
- Подожди, Лихонин, - серьезно начал репортер. - Ведь ты и на себя
взвалишь непосильный груз. Я знавал идеалистов-народников, которые
принципиально женились на простых крестьянских девках. Так они и думали:
натура, чернозем, непочатые силы...
А этот чернозем через год обращался в толстенную бабищу, которая целый
день лежит на постели и жует пряники или унижет свои пальцы копеечными
кольцами, растопырит их и любуется. А то сидит на кухне, пьет с кучером
сладкую наливку и разводит с ним натуральный роман. Смотрите, здесь хуже
будет!
Все трое замолчали. Лихонин был бледен и утирал платком мокрый лоб.
- Нет, черт возьми! - крикнул он вдруг упрямо. - Не верю я вам! Не хочу
верить! Люба! - громко позвал он заснувшую девушку.-Любочка!
Девушка проснулась, провела ладонью по губам в одну сторону и в другую,
зевнула и смешно, по-детски, улыбнулась.
- Я не спала, я все слышала, - сказала она. - Только самую-самую
чуточку задремала.
- Люба, хочешь ты уйти отсюда со мною? - спросил Лихонин и взял ее за
руку. - Но совсем, навсегда уйти, чтобы больше уже никогда не возвраща
ужасе проституции. Он даже устроит при помощи лотереи и любительского
спектакля общество спасения падших женщин или приют во имя святой Магдалины.
Но существование проституции он благословит и поддержит.
- Магдалинские приюты! - с тихим смехом, полным давней, непереболевшей
ненависти, повторила Женя.
- Да, я знаю, что все эти фальшивые мероприятия - чушь и сплошное
надругательство, - перебил Лихонин. - Но пусть я буду смешон и глуп - и я не
хочу оставаться соболезнующим зрителем, который сидит на завалинке, глядит
на пожар и приговаривает: "Ах, батюшки, ведь горит... ей-богу, горит!
Пожалуй, и люди ведь горят!", а сам только причитает и хлопает себя по
ляжкам.
- Ну да, - сказал сурово Платонов, - ты возьмешь детскую спринцовку и
пойдешь с нею тушить пожар?
- Нет! - горячо воскликнул Лихонин. - Может быть, - почем знать? Может
быть, мне удастся спасти хоть одну живую душу... Об этом я и хотел тебя
попросить, Платонов, и ты должен помочь мне... Только умоляю тебя, без
насмешек, без расхолаживания...
- Ты хочешь взять отсюда девушку? Спасти? - внимательно глядя на него,
спросил Платонов. Он теперь понял, к чему клонился весь этот разговор.
- Да... я не знаю... я попробую, - неуверенно ответил Лихонин.
- Вернется назад, - сказал Платонов.
- Вернется, - убежденно повторила Женя. Лихонин подошел к ней, взял ее
за руки и заговорил дрожащим шепотом:
- Женечка... может быть, вы... А? Ведь не в любовницы зову... как
друга... Пустяки, полгода отдыха... а там какое-нибудь ремесло изучим...
будем читать...
Женя с досадой выхватила из его рук свои.
- Ну тебя в болото! - почти крикнула она, - Знаю я вас! Чулки тебе
штопать? На керосинке стряпать? Ночей из-за тебя не спать, когда ты со
своими коротковолосыми будешь болты болтать? А как ты заделаешься доктором,
или адвокатом, или чиновником, так меня же в спину коленом: пошла, мол, на
улицу, публичная шкура, жизнь ты мою молодую заела. Хочу на порядочной
жениться, на чистой, на невинной...
- Я как брат... Я без этого... - смущенно лепетал Лихонин.
- Знаю я этих братьев. До первой ночи... Брось и не говори ты мне
чепухи! Скучно слушать.
- Подожди, Лихонин, - серьезно начал репортер. - Ведь ты и на себя
взвалишь непосильный груз. Я знавал идеалистов-народников, которые
принципиально женились на простых крестьянских девках. Так они и думали:
натура, чернозем, непочатые силы...
А этот чернозем через год обращался в толстенную бабищу, которая целый
день лежит на постели и жует пряники или унижет свои пальцы копеечными
кольцами, растопырит их и любуется. А то сидит на кухне, пьет с кучером
сладкую наливку и разводит с ним натуральный роман. Смотрите, здесь хуже
будет!
Все трое замолчали. Лихонин был бледен и утирал платком мокрый лоб.
- Нет, черт возьми! - крикнул он вдруг упрямо. - Не верю я вам! Не хочу
верить! Люба! - громко позвал он заснувшую девушку.-Любочка!
Девушка проснулась, провела ладонью по губам в одну сторону и в другую,
зевнула и смешно, по-детски, улыбнулась.
- Я не спала, я все слышала, - сказала она. - Только самую-самую
чуточку задремала.
- Люба, хочешь ты уйти отсюда со мною? - спросил Лихонин и взял ее за
руку. - Но совсем, навсегда уйти, чтобы больше уже никогда не возвраща