складывает ручки моим малюткам и вместе с ними
шепчет: "Господи, спаси и сохрани папу".
- Врешь ты все, актер! - сказала вдруг пьяная Манька Беленькая, глядя с
ненавистью на Эгмонта-Лаврецкого. - Ничего она не шепчет, а преспокойно спит
с мужчиной на твоей кровати.
- Молчи, б....!-завопил исступленно актер и, схватив за горло бутылку,
высоко поднял ее над головой.-Держите меня, иначе я размозжу голову этой
стерве. Не смей осквернять своим поганым языком...
- У меня язык не поганый, я причастие принимаю, -дерзко ответила
женщина.-А ты, дурак, рога носишь. Ты сам шляешься по проституткам, да еще
хочешь, чтобы тебе жена не изменяла. И нашел же, болван, место, где слюну
вожжой распустить. Зачем ты детей-то приплел, папа ты злосчастный! Ты на
меня не ворочай глазами и зубами не скрипи. Не запугаешь! Сам ты б....!
Потребовалось много усилий и красноречия со стороны Ярченки, чтобы
успокоить актера и Маньку Беленькую, которая всегда после бенедиктина лезла
на скандал. Актер под конец обширно .и некрасиво, по-старчески, расплакался
и рассморкался, ослабел, и Генриетта увела его к себе.
Всеми уже овладело утомление. Студенты один за другим возвращались из
спален, и врозь от них с равнодушным видом приходили их случайные любовницы.
И правда, и те и другие были похожи на мух, самцов и самок, только что
разлетевшихся с оконного стекла. Они зевали, потягивались, и с их бледных от
бессонницы, нездорово лоснящихся лиц долго не сходило невольное выражение
тоски и брезгливости. И когда они, перед тем как разъехаться, прощались друг
с другом, то в их глазах мелькало какое-то враждебное чувство, точно у
соучастников одного и того же грязного и ненужного преступления.
- Ты куда сейчас? - вполголоса спросил у ре-рортера Лихонин.
- А, право, сам не знаю. Хотел было переночевать в кабинете у Исай
Саввича, но жаль потерять такое чудесное утро. Думаю выкупаться, а потом
сяду на пароход и поеду в Липский монастырь к одному знакомому пьяному
чернецу. А что?
- Я тебя попрошу остаться немного и пересидеть остальных. Мне нужно
сказать тебе два очень важных слова.
- Идет. -
Последний ушел Ярченко. Он ссылался на головную боль и усталость. Но
едва он вышел из дома, как репортер схватил за руку Лихонина и быстро
потащил его в стеклянные сени подъезда.
- Смотри! - сказал он, указывая на улицу. И сквозь оранжевое стекло
цветного окошка Лихонин увидел приват-доцента, который звонил к Треп-пелю.
Через минуту дверь открылась, и Ярченко исчез за ней.
- Как ты узнал? - спросил с удивлением Лихонин.
- Пустяки. Я видел его лицо и видел, как его руки гладили Веркино
трико. Другие поменьше стеснялись. А этот стыдлив.
- Ну, так пойдем, - сказал Лихонин. - Я тебя недолго задержу,
XII
Из девиц остались в кабинете только две: Женя, пришедшая в ночной
кофточке, и Люба, которая уже давно спала под разговор, свернувшись
калачиком в
большом плюшевом кресле. Свежее веснушчатое лицо Любы приняло кроткое,
почти детское выражение, а губы как улыбнулись во сне, так и сохранили
легкий отпечаток светлой, тихой и нежной улыбки. Сине и едко было в
кабинете. от густого табачного дыма, на свечах в канделябрах застыли
оплывшие бородавчатые струйки; залитый кофеем и вином, забросанный
апельсинными корками стол казался безобразным.
шепчет: "Господи, спаси и сохрани папу".
- Врешь ты все, актер! - сказала вдруг пьяная Манька Беленькая, глядя с
ненавистью на Эгмонта-Лаврецкого. - Ничего она не шепчет, а преспокойно спит
с мужчиной на твоей кровати.
- Молчи, б....!-завопил исступленно актер и, схватив за горло бутылку,
высоко поднял ее над головой.-Держите меня, иначе я размозжу голову этой
стерве. Не смей осквернять своим поганым языком...
- У меня язык не поганый, я причастие принимаю, -дерзко ответила
женщина.-А ты, дурак, рога носишь. Ты сам шляешься по проституткам, да еще
хочешь, чтобы тебе жена не изменяла. И нашел же, болван, место, где слюну
вожжой распустить. Зачем ты детей-то приплел, папа ты злосчастный! Ты на
меня не ворочай глазами и зубами не скрипи. Не запугаешь! Сам ты б....!
Потребовалось много усилий и красноречия со стороны Ярченки, чтобы
успокоить актера и Маньку Беленькую, которая всегда после бенедиктина лезла
на скандал. Актер под конец обширно .и некрасиво, по-старчески, расплакался
и рассморкался, ослабел, и Генриетта увела его к себе.
Всеми уже овладело утомление. Студенты один за другим возвращались из
спален, и врозь от них с равнодушным видом приходили их случайные любовницы.
И правда, и те и другие были похожи на мух, самцов и самок, только что
разлетевшихся с оконного стекла. Они зевали, потягивались, и с их бледных от
бессонницы, нездорово лоснящихся лиц долго не сходило невольное выражение
тоски и брезгливости. И когда они, перед тем как разъехаться, прощались друг
с другом, то в их глазах мелькало какое-то враждебное чувство, точно у
соучастников одного и того же грязного и ненужного преступления.
- Ты куда сейчас? - вполголоса спросил у ре-рортера Лихонин.
- А, право, сам не знаю. Хотел было переночевать в кабинете у Исай
Саввича, но жаль потерять такое чудесное утро. Думаю выкупаться, а потом
сяду на пароход и поеду в Липский монастырь к одному знакомому пьяному
чернецу. А что?
- Я тебя попрошу остаться немного и пересидеть остальных. Мне нужно
сказать тебе два очень важных слова.
- Идет. -
Последний ушел Ярченко. Он ссылался на головную боль и усталость. Но
едва он вышел из дома, как репортер схватил за руку Лихонина и быстро
потащил его в стеклянные сени подъезда.
- Смотри! - сказал он, указывая на улицу. И сквозь оранжевое стекло
цветного окошка Лихонин увидел приват-доцента, который звонил к Треп-пелю.
Через минуту дверь открылась, и Ярченко исчез за ней.
- Как ты узнал? - спросил с удивлением Лихонин.
- Пустяки. Я видел его лицо и видел, как его руки гладили Веркино
трико. Другие поменьше стеснялись. А этот стыдлив.
- Ну, так пойдем, - сказал Лихонин. - Я тебя недолго задержу,
XII
Из девиц остались в кабинете только две: Женя, пришедшая в ночной
кофточке, и Люба, которая уже давно спала под разговор, свернувшись
калачиком в
большом плюшевом кресле. Свежее веснушчатое лицо Любы приняло кроткое,
почти детское выражение, а губы как улыбнулись во сне, так и сохранили
легкий отпечаток светлой, тихой и нежной улыбки. Сине и едко было в
кабинете. от густого табачного дыма, на свечах в канделябрах застыли
оплывшие бородавчатые струйки; залитый кофеем и вином, забросанный
апельсинными корками стол казался безобразным.