скромно
обошел душу народа стороной, а весь запас своих прекрасных наблюдений
преломил сквозь глаза городских людей. Я нарочно об этом упомянул. У нас,
видите ли, пишут о сыщиках, об адвокатах, об акцизных надзирателях, о
педагогах, о прокурорах, о полиции, об офицерах, о сладострастных дамах, об
инженерах, о баритонах, - и пишут, ей-богу, совсем хорошо-умно, тонко и
талантливо. Но ведь все эти люди-сор, и жизнь их не жизнь, а какой-то
надуманный, призрачный, ненужный бред мировой культуры. Но вот есть две
странных действительности-древних, как само человечество: проститутка и
мужик. И мы о них ничего не знаем, кроме каких-то сусальных, пряничных,
ернических изображений в литературе. Я вас спрашиваю: что русская литература
выжала из всего кошмара проституции? Одну Сонечку Мармеладову. Что она дала
о мужике, кроме паскудных, фальшивых народнических пасторалей? Одно, всего
лишь одно, но зато, правда, величайшее в мире произведение, - потрясающую
трагедию, от правдивости которой захватывает дух и волосы становятся дыбом.
Вы знаете, о чем я говорю...
-"Коготок увяз..."-тихо подсказал Лихонин.
- Да, - ответил репортер и с благодарностью, ласково поглядел на
студента.
- Ну, что касается Сонечки, то ведь это абстрактный тип, - заметил
уверенно Ярченко. - Так сказать, психологическая схема-Платонов, который до
сих пор говорил точно нехотя, с развальцей, вдруг загорячился:
- Сто раз слышал это суждение, сто раз! И вовсе это неправда. Под
грубой и похабной профессией, под матерными словами, под пьяным, безобразным
видом - и все-таки жива Сонечка Мармеладова? Судьба русской проститутки - о,
какой это трагический, жалкий, кровавый, смешной и глупый путь! Здесь все
совместилось: русский бог, русская широта и беспечность, русское отчаяние в
падении, русская некультурность, русская наивность, русское терпение,
русское бесстыдство. Ведь все они, которых вы берете в спальни,-поглядите,
поглядите на них хорошенько,-ведь все они-дети, ведь им всем по одиннадцати
лет. Судьба толкнула их на проституцию, и с тех пор они живут в какой-то
странной, феерической, игрушечной жизни, не развиваясь, не обогащаясь
опытом, наивные, доверчивые, капризные, не знающие, что скажут и что сделают
через полчаса - совсем как дети. Эту светлую и смешную детскость я видел у
самых опустившихся, самых старых девок, заезженных и искалеченных, как
извозчичьи клячи. И не умирает в них никогда эта бессильная
жалость, это бесполезное сочувствие к человеческому страданию...
Например...
Платонов обвел всех сидящих медленным взором и, вдруг махнувши рукой,
сказал усталым голосом:
- А впрочем... к черту! Я сегодня наговорился лет на десять... И все
это ни к чему.
- Но, в самом деле, Сергей Иванович, отчего бы вам не попробовать все
это описать самому? - спросил Ярченко. - У вас так живо сосредоточено
внимание на этом вопросе.
- Пробовал!-с невеселой усмешкой ответил Платонов. - Но ничего не
выходит. Начну писать и сейчас же заплутаюсь в разных "что", "который",
"был". Эпитеты выходят пошлыми. Слова простывают на бумаге. Какая-то жвачка.
Знаете ли, здесь однажды проездом был Терехов... Тот... известный... Я
пришел к нему и стал рассказывать ему многое-многое о здешней жизни, чего я
вам не говорю из боязни наскучить. Я просил его воспользоваться м
обошел душу народа стороной, а весь запас своих прекрасных наблюдений
преломил сквозь глаза городских людей. Я нарочно об этом упомянул. У нас,
видите ли, пишут о сыщиках, об адвокатах, об акцизных надзирателях, о
педагогах, о прокурорах, о полиции, об офицерах, о сладострастных дамах, об
инженерах, о баритонах, - и пишут, ей-богу, совсем хорошо-умно, тонко и
талантливо. Но ведь все эти люди-сор, и жизнь их не жизнь, а какой-то
надуманный, призрачный, ненужный бред мировой культуры. Но вот есть две
странных действительности-древних, как само человечество: проститутка и
мужик. И мы о них ничего не знаем, кроме каких-то сусальных, пряничных,
ернических изображений в литературе. Я вас спрашиваю: что русская литература
выжала из всего кошмара проституции? Одну Сонечку Мармеладову. Что она дала
о мужике, кроме паскудных, фальшивых народнических пасторалей? Одно, всего
лишь одно, но зато, правда, величайшее в мире произведение, - потрясающую
трагедию, от правдивости которой захватывает дух и волосы становятся дыбом.
Вы знаете, о чем я говорю...
-"Коготок увяз..."-тихо подсказал Лихонин.
- Да, - ответил репортер и с благодарностью, ласково поглядел на
студента.
- Ну, что касается Сонечки, то ведь это абстрактный тип, - заметил
уверенно Ярченко. - Так сказать, психологическая схема-Платонов, который до
сих пор говорил точно нехотя, с развальцей, вдруг загорячился:
- Сто раз слышал это суждение, сто раз! И вовсе это неправда. Под
грубой и похабной профессией, под матерными словами, под пьяным, безобразным
видом - и все-таки жива Сонечка Мармеладова? Судьба русской проститутки - о,
какой это трагический, жалкий, кровавый, смешной и глупый путь! Здесь все
совместилось: русский бог, русская широта и беспечность, русское отчаяние в
падении, русская некультурность, русская наивность, русское терпение,
русское бесстыдство. Ведь все они, которых вы берете в спальни,-поглядите,
поглядите на них хорошенько,-ведь все они-дети, ведь им всем по одиннадцати
лет. Судьба толкнула их на проституцию, и с тех пор они живут в какой-то
странной, феерической, игрушечной жизни, не развиваясь, не обогащаясь
опытом, наивные, доверчивые, капризные, не знающие, что скажут и что сделают
через полчаса - совсем как дети. Эту светлую и смешную детскость я видел у
самых опустившихся, самых старых девок, заезженных и искалеченных, как
извозчичьи клячи. И не умирает в них никогда эта бессильная
жалость, это бесполезное сочувствие к человеческому страданию...
Например...
Платонов обвел всех сидящих медленным взором и, вдруг махнувши рукой,
сказал усталым голосом:
- А впрочем... к черту! Я сегодня наговорился лет на десять... И все
это ни к чему.
- Но, в самом деле, Сергей Иванович, отчего бы вам не попробовать все
это описать самому? - спросил Ярченко. - У вас так живо сосредоточено
внимание на этом вопросе.
- Пробовал!-с невеселой усмешкой ответил Платонов. - Но ничего не
выходит. Начну писать и сейчас же заплутаюсь в разных "что", "который",
"был". Эпитеты выходят пошлыми. Слова простывают на бумаге. Какая-то жвачка.
Знаете ли, здесь однажды проездом был Терехов... Тот... известный... Я
пришел к нему и стал рассказывать ему многое-многое о здешней жизни, чего я
вам не говорю из боязни наскучить. Я просил его воспользоваться м