ись
над каким-то темным зловонным колодцем, и едва-едва различаю, как там, на
дне, копошатся гады. А ведь он по-настоящему набожен и, я уверен, пойдет
когда-нибудь в монахи и будет великим постником и молитвенником, и, черт его
1 О, рыцарь без страха и упрека! (франц.)
Он уже был довольно сильно пьян, стоял, прислонившись к стене, в
вызывающей позе, с заложенными в карманы брюк руками, и нервно жевал
папиросу.
- Это какая же Нинка? - спросил с любопытством Рамзес. - Она здесь?
- Нет, ее нету. Такая маленькая, курносая девчонка. Наивная и очень
сердитая. - Репортер вдруг внезапно и искренно расхохотался. - Извините...
это я так... своим мыслям, - объяснил он сквозь смех. - Я сейчас очень живо
вспомнил этого старика, как он в испуге бежал по коридору, захватив верхнюю
одежду и башмаки... Такой почтенный старец, с наружностью апостола, я даже
знаю, где он служит. Да и вы все его знаете. Но всего курьезнее было, когда
он, наконец, в зале почувствовал себя в безопасности. Понимаете: сидит на
стуле, надевает панталоны, никак не попадет ногой, куда следует, и орет на
весь дом: "Безобразие! Гнусный притон! Я вас выведу на чистую воду!.. Завтра
же в двадцать четыре часа!.." Знаете ли, это соединение жалкой беспомощности
с грозными криками было так уморительно, что даже мрачный Симеон
рассмеялся... Ну вот, кстати о Симеоне... Я говорю, что жизнь поражает,
ставит в тупик своей диковинной путаницей и неразберихой. Можно насказать
тысячу громких слов о сутенерах, а вот именно такого Симеона ни за что не
придумаешь. Так разнообразна v. пестра жизнь! Или еще возьмите здешнюю
хозяйку Анну Марковну. Эта кровопийца, гиена, мегера и так далее...-самая
нежная мать, какую только можно себе представить. У нее одна дочь - Берта,
она теперь в пятом классе гимназии. Если бы вы видели, сколько осторожного
внимания, сколько нежной заботы затрачивает Анна Марковна, чтобы дочь не
узнала как-нибудь случайно о ее профессии. И все - для Берточки, все-ради
Берточки. И сама при ней не смеет даже разговаривать, боится за свой
лексикон бандерши и' бывшей проститутки, глядит ей в глаза, держит себя
рабски, как старая прислуга, как глупая, преданная нянька, как старый,
верный, опаршивевший пудель. Ей уж давно пора уйти на покой, потому что и
деньги есть, и занятие ее здесь тяжелое и хлопотное, и годы
ее уже почтенные. Так ведь нет: надо еще лишнюю тысячу, а там и еще и
еще - все для Берточки. А у Берточки лошади, у Берточки англичанка, Берточку
каждый год возят за границу, у Берточки на сорок тысяч брильянтов - черт их
знает, чьи они, эти брильянты? И ведь я не только уверен, но я твердо знаю,
что для счастия этой самой Берточки, нет, даже не для счастия, а
предположим, что у Берточки сделается на пальчике заусеница,-так вот, чтобы
эта заусеница прошла, - вообразите на секунду возможность такого положения
вещей! - Анна Марковна, не сморгнув, продаст на растление наших сестер и
дочерей, заразит нас всех и наших сыновей сифилисом. Что? Вы скажете -
чудовище? А я скажу, что ею движет та же великая, неразумная, слепая,
эгоистическая любовь, за которую мы все называем наших матерей святыми
женщинами.
- Легче на поворотах! - заметил сквозь зубы Борис Собашников.
- Простите: я не сравнивал людей, а только обобщал первоисточник
чувства. Я мог б
над каким-то темным зловонным колодцем, и едва-едва различаю, как там, на
дне, копошатся гады. А ведь он по-настоящему набожен и, я уверен, пойдет
когда-нибудь в монахи и будет великим постником и молитвенником, и, черт его
1 О, рыцарь без страха и упрека! (франц.)
Он уже был довольно сильно пьян, стоял, прислонившись к стене, в
вызывающей позе, с заложенными в карманы брюк руками, и нервно жевал
папиросу.
- Это какая же Нинка? - спросил с любопытством Рамзес. - Она здесь?
- Нет, ее нету. Такая маленькая, курносая девчонка. Наивная и очень
сердитая. - Репортер вдруг внезапно и искренно расхохотался. - Извините...
это я так... своим мыслям, - объяснил он сквозь смех. - Я сейчас очень живо
вспомнил этого старика, как он в испуге бежал по коридору, захватив верхнюю
одежду и башмаки... Такой почтенный старец, с наружностью апостола, я даже
знаю, где он служит. Да и вы все его знаете. Но всего курьезнее было, когда
он, наконец, в зале почувствовал себя в безопасности. Понимаете: сидит на
стуле, надевает панталоны, никак не попадет ногой, куда следует, и орет на
весь дом: "Безобразие! Гнусный притон! Я вас выведу на чистую воду!.. Завтра
же в двадцать четыре часа!.." Знаете ли, это соединение жалкой беспомощности
с грозными криками было так уморительно, что даже мрачный Симеон
рассмеялся... Ну вот, кстати о Симеоне... Я говорю, что жизнь поражает,
ставит в тупик своей диковинной путаницей и неразберихой. Можно насказать
тысячу громких слов о сутенерах, а вот именно такого Симеона ни за что не
придумаешь. Так разнообразна v. пестра жизнь! Или еще возьмите здешнюю
хозяйку Анну Марковну. Эта кровопийца, гиена, мегера и так далее...-самая
нежная мать, какую только можно себе представить. У нее одна дочь - Берта,
она теперь в пятом классе гимназии. Если бы вы видели, сколько осторожного
внимания, сколько нежной заботы затрачивает Анна Марковна, чтобы дочь не
узнала как-нибудь случайно о ее профессии. И все - для Берточки, все-ради
Берточки. И сама при ней не смеет даже разговаривать, боится за свой
лексикон бандерши и' бывшей проститутки, глядит ей в глаза, держит себя
рабски, как старая прислуга, как глупая, преданная нянька, как старый,
верный, опаршивевший пудель. Ей уж давно пора уйти на покой, потому что и
деньги есть, и занятие ее здесь тяжелое и хлопотное, и годы
ее уже почтенные. Так ведь нет: надо еще лишнюю тысячу, а там и еще и
еще - все для Берточки. А у Берточки лошади, у Берточки англичанка, Берточку
каждый год возят за границу, у Берточки на сорок тысяч брильянтов - черт их
знает, чьи они, эти брильянты? И ведь я не только уверен, но я твердо знаю,
что для счастия этой самой Берточки, нет, даже не для счастия, а
предположим, что у Берточки сделается на пальчике заусеница,-так вот, чтобы
эта заусеница прошла, - вообразите на секунду возможность такого положения
вещей! - Анна Марковна, не сморгнув, продаст на растление наших сестер и
дочерей, заразит нас всех и наших сыновей сифилисом. Что? Вы скажете -
чудовище? А я скажу, что ею движет та же великая, неразумная, слепая,
эгоистическая любовь, за которую мы все называем наших матерей святыми
женщинами.
- Легче на поворотах! - заметил сквозь зубы Борис Собашников.
- Простите: я не сравнивал людей, а только обобщал первоисточник
чувства. Я мог б