туденческие годы. А в
Платонове не только не было этого привычного виляния хвостом перед
молодежью, но, наоборот, чувствовалось какое-то рассеянное, спокойное и
вежливое равнодушие.
Кроме того, сердило Собашникова - и сердило мелкой ревнивой досадой-то
простое и вместе предупредительное внимание, которое репортеру оказывали в
заведении все, начиная со швейцара и кончая мясистой, молчаливой Катей. Это
внимание сказывалось в том, как его слушали, в той торжественной бережности,
с которой Тамара наливала ему рюмку, и в том, как Манька Беленькая заботливо
чистила для него грушу, и в удовольствии Зои, поймавшей ловко брошенный ей
репортером через стол портсигар, в то время как она напрасно просила
папиросу у двух заговорившихся соседей, и в том, что ни одна из девиц не
выпрашивала у него ни шоколаду, ни фруктов, и в их живой благодарности за
его маленькие услуги и угощение. "Кот!" - злобно решил было про себя
Собашников, но и сам себе не поверил: уж очень был некрасив и небрежно одет
репортер и, кроме того, держал себя с большим достоинством.
Платонов опять сделал вид, что не расслышал дерзости, сказанной
студентом. Он только нервно скомкал
в пальцах салфетку и слегка отшвырнул ее от себя. И опять его веки
дрогнули в сторону Бориса Собашникова.
- Да, я здесь, правда, свой человек, - спокойно продолжал он,
медленными кругами двигая рюмку по столу. - Представьте себе: я в этом самом
доме обедал изо дня в день ровно четыре месяца.
- Пет? Серьезно? - удивился и засмеялся Ярченко.
- Совсем серьезно. Тут очень недурно кормят, между прочим. Сытно и
вкусно, хотя чересчур жирно.
- Но как же это вы?..
- А так, что я подготовлял дочку Анны Марковны, хозяйки этого
гостеприимного дома, в гимназию. Ну и выговорил себе условие, чтобы часть
месячной платы вычитали мне за обеды.
- Что за странная фантазия!-сказал Ярченко.- И это вы добровольно?
Или... Простите, я боюсь показаться вам нескромным... может быть, в это
время... крайняя нужда?..
- Вовсе нет. Анна Марковна с меня содрала раза в три дороже, чем это
стоило бы в студенческой столовой. Просто мне хотелось пожить здесь поближе,
потеснее, так сказать, войти интимно в этот мирок.
- А-а! Я, кажется, начинаю понимать!-просиял Ярченко. - Наш новый друг,
- извините за маленькую фамильярность, - по-видимому, собирает бытовой
материал? И, может быть, через несколько лет мы будем иметь удовольствие
прочитать...
- Трррагедию из публичного дома! - вставил громко, по-актерски, Борис
Собашников.
В то время, когда репортер отвечал Ярченку, Тамара тихо встала со
своего места, обошла стол и, нагнувшись над Собашниковым, сказала ему
шепотом на ухо:
- Миленький, хорошенький, вы бы лучше этого господина не трогали.
Ей-богу, для вас же будет лучше.
- Чтой-та? - высокомерно взглянул на нее студент, поправляя двумя
расставленными пальцами пенсне, - Он - твой любовник? Кот?
- Клянусь вам чем хотите, он ни разу в жизни ни с одной из нас не
оставался. Но, повторяю, вы его не задирайте.
- Ну да! Ну конечно! - возразил Собашников, презрительно кривляясь. - У
него такая прекрасная зашита, как весь публичный дом. И, должно быть, все
вышибалы с Ямской - его близкие друзья и приятели.
- Нет, не то,-возразила ласковым шепотом Тамара.-А то, что он
Платонове не только не было этого привычного виляния хвостом перед
молодежью, но, наоборот, чувствовалось какое-то рассеянное, спокойное и
вежливое равнодушие.
Кроме того, сердило Собашникова - и сердило мелкой ревнивой досадой-то
простое и вместе предупредительное внимание, которое репортеру оказывали в
заведении все, начиная со швейцара и кончая мясистой, молчаливой Катей. Это
внимание сказывалось в том, как его слушали, в той торжественной бережности,
с которой Тамара наливала ему рюмку, и в том, как Манька Беленькая заботливо
чистила для него грушу, и в удовольствии Зои, поймавшей ловко брошенный ей
репортером через стол портсигар, в то время как она напрасно просила
папиросу у двух заговорившихся соседей, и в том, что ни одна из девиц не
выпрашивала у него ни шоколаду, ни фруктов, и в их живой благодарности за
его маленькие услуги и угощение. "Кот!" - злобно решил было про себя
Собашников, но и сам себе не поверил: уж очень был некрасив и небрежно одет
репортер и, кроме того, держал себя с большим достоинством.
Платонов опять сделал вид, что не расслышал дерзости, сказанной
студентом. Он только нервно скомкал
в пальцах салфетку и слегка отшвырнул ее от себя. И опять его веки
дрогнули в сторону Бориса Собашникова.
- Да, я здесь, правда, свой человек, - спокойно продолжал он,
медленными кругами двигая рюмку по столу. - Представьте себе: я в этом самом
доме обедал изо дня в день ровно четыре месяца.
- Пет? Серьезно? - удивился и засмеялся Ярченко.
- Совсем серьезно. Тут очень недурно кормят, между прочим. Сытно и
вкусно, хотя чересчур жирно.
- Но как же это вы?..
- А так, что я подготовлял дочку Анны Марковны, хозяйки этого
гостеприимного дома, в гимназию. Ну и выговорил себе условие, чтобы часть
месячной платы вычитали мне за обеды.
- Что за странная фантазия!-сказал Ярченко.- И это вы добровольно?
Или... Простите, я боюсь показаться вам нескромным... может быть, в это
время... крайняя нужда?..
- Вовсе нет. Анна Марковна с меня содрала раза в три дороже, чем это
стоило бы в студенческой столовой. Просто мне хотелось пожить здесь поближе,
потеснее, так сказать, войти интимно в этот мирок.
- А-а! Я, кажется, начинаю понимать!-просиял Ярченко. - Наш новый друг,
- извините за маленькую фамильярность, - по-видимому, собирает бытовой
материал? И, может быть, через несколько лет мы будем иметь удовольствие
прочитать...
- Трррагедию из публичного дома! - вставил громко, по-актерски, Борис
Собашников.
В то время, когда репортер отвечал Ярченку, Тамара тихо встала со
своего места, обошла стол и, нагнувшись над Собашниковым, сказала ему
шепотом на ухо:
- Миленький, хорошенький, вы бы лучше этого господина не трогали.
Ей-богу, для вас же будет лучше.
- Чтой-та? - высокомерно взглянул на нее студент, поправляя двумя
расставленными пальцами пенсне, - Он - твой любовник? Кот?
- Клянусь вам чем хотите, он ни разу в жизни ни с одной из нас не
оставался. Но, повторяю, вы его не задирайте.
- Ну да! Ну конечно! - возразил Собашников, презрительно кривляясь. - У
него такая прекрасная зашита, как весь публичный дом. И, должно быть, все
вышибалы с Ямской - его близкие друзья и приятели.
- Нет, не то,-возразила ласковым шепотом Тамара.-А то, что он