возьмет
вас за воротник и выбросит в окно, как щенка. Я такой воздушный полет
однажды уже видела. Не дай бог никому. И стыдно, и опасно для здоровья.
- Пошла вон, сволочь! - крикнул Собашников, замахиваясь на нее локтем.
- Иду, миленький,-кротко ответила Тамара и отошла от него своей легкой
походкой. Все на мгновение обернулись к студенту.
- Не буянь, барбарис!-погрозил ему пальцем Лихонин. - Ну, ну, говорите,
- попросил он репортера, - все это так интересно, что вы рассказываете.
- Нет, я ничего не собираю, - продолжал спокойно и серьезно репортер.-А
материал здесь действительно огромный, прямо подавляющий, страшный... И
страшны вовсе не громкие фразы о торговле женским мясом, о белых рабынях, о
проституции, как о разъедающей язве больших городов, и так далее и так
далее... старая, всем надоевшая, шарманка! Нет, ужасны будничные, привычные
мелочи, эти деловые, дневные, коммерческие расчеты, эта тысячелетняя наука
любовного обхождения, этот прозаический обиход, устоявшийся веками. В этих
незаметных пустяках совершенно растворяются такие чувства, как обида,
унижение, стыд. Остается сухая профессия, контракт, договор, почти что
честная торговлишка, ни хуже, ни лучше какой-нибудь бакалейной торговли.
Понимаете ли, господа, в этом-то весь и ужас, что нет никакого ужаса!
Мещанские будни - и только. Да еще привкус закрытого учебного заведения с
его наивностью, грубостью, сентиментальностью и подражательностью.
- Это верно, - подтвердил Лихонин, а репортер продолжал, глядя
задумчиво в свою рюмку:
- Читаем мы в публицистике, в передовых статьях разные вопли суетливых
душ. И женщины-врачи тоже стараются по этой части и стараются довольно
противно. "Ах, регламентация! Ах, аболиционизм! Ах, живой товар! Крепостное
положение! Хозяйки, эти жадные гетеры! Эти гнусные выродки человечества,
сосущие кровь проституток!.." Но ведь криком никого не испугаешь и не
проймешь. Знаете, есть поговорочка: визгу много, а шерсти мало. Страшнее
всяких страшных слов, в сто раз страшнее, какой-нибудь этакий маленький
прозаический штришок, который вас вдруг точно по лбу ошарашит. Возьмите хотя
бы здешнего швейцара Симеона. Уж, кажется, по-вашему, ниже некуда
спуститься: вышибала в публичном доме, зверь, почти наверно-убийца, обирает
проституток, делает им "черный глаз", по здешнему выражению, то есть
просто-напросто бьет. А знаете ли, на чем мы с ним сошлись и подружились? На
пышных подробностях архиерейского служения, на каноне честного Андрея,
пастыря Критского, на творениях отца преблаженного Иоанна Дамаскина.
Религиозен-необычайно! Заведу его, бывало, и он со слезами на глазах поет
мне: "При-идите, последнее целовадие дадимте, братие, усопшему..." Из чина
погребения мирских человек. Нет, вы подумайте: ведь только в одной русской
душе могут ужиться такие противоречия!
- Да. Такой помолится-помолится, потом зарежет, а потом умоет руки и
поставит свечу перед образом,-сказал Рамзес.
-- Именно. Я ничего не знаю более жуткого, чем это соединение вполне
искренней набожности с природным тяготением к преступлению. Признаться ли
вам? Я, когда разговариваю один на один с Симеоном, - а говорим мы с ним
подолгу и неторопливо так, часами, - я испытываю минутами настоящий страх.
Суеверный страх! Точно вот я стою в сумерках на зыбкой дощечке, наклонивш
вас за воротник и выбросит в окно, как щенка. Я такой воздушный полет
однажды уже видела. Не дай бог никому. И стыдно, и опасно для здоровья.
- Пошла вон, сволочь! - крикнул Собашников, замахиваясь на нее локтем.
- Иду, миленький,-кротко ответила Тамара и отошла от него своей легкой
походкой. Все на мгновение обернулись к студенту.
- Не буянь, барбарис!-погрозил ему пальцем Лихонин. - Ну, ну, говорите,
- попросил он репортера, - все это так интересно, что вы рассказываете.
- Нет, я ничего не собираю, - продолжал спокойно и серьезно репортер.-А
материал здесь действительно огромный, прямо подавляющий, страшный... И
страшны вовсе не громкие фразы о торговле женским мясом, о белых рабынях, о
проституции, как о разъедающей язве больших городов, и так далее и так
далее... старая, всем надоевшая, шарманка! Нет, ужасны будничные, привычные
мелочи, эти деловые, дневные, коммерческие расчеты, эта тысячелетняя наука
любовного обхождения, этот прозаический обиход, устоявшийся веками. В этих
незаметных пустяках совершенно растворяются такие чувства, как обида,
унижение, стыд. Остается сухая профессия, контракт, договор, почти что
честная торговлишка, ни хуже, ни лучше какой-нибудь бакалейной торговли.
Понимаете ли, господа, в этом-то весь и ужас, что нет никакого ужаса!
Мещанские будни - и только. Да еще привкус закрытого учебного заведения с
его наивностью, грубостью, сентиментальностью и подражательностью.
- Это верно, - подтвердил Лихонин, а репортер продолжал, глядя
задумчиво в свою рюмку:
- Читаем мы в публицистике, в передовых статьях разные вопли суетливых
душ. И женщины-врачи тоже стараются по этой части и стараются довольно
противно. "Ах, регламентация! Ах, аболиционизм! Ах, живой товар! Крепостное
положение! Хозяйки, эти жадные гетеры! Эти гнусные выродки человечества,
сосущие кровь проституток!.." Но ведь криком никого не испугаешь и не
проймешь. Знаете, есть поговорочка: визгу много, а шерсти мало. Страшнее
всяких страшных слов, в сто раз страшнее, какой-нибудь этакий маленький
прозаический штришок, который вас вдруг точно по лбу ошарашит. Возьмите хотя
бы здешнего швейцара Симеона. Уж, кажется, по-вашему, ниже некуда
спуститься: вышибала в публичном доме, зверь, почти наверно-убийца, обирает
проституток, делает им "черный глаз", по здешнему выражению, то есть
просто-напросто бьет. А знаете ли, на чем мы с ним сошлись и подружились? На
пышных подробностях архиерейского служения, на каноне честного Андрея,
пастыря Критского, на творениях отца преблаженного Иоанна Дамаскина.
Религиозен-необычайно! Заведу его, бывало, и он со слезами на глазах поет
мне: "При-идите, последнее целовадие дадимте, братие, усопшему..." Из чина
погребения мирских человек. Нет, вы подумайте: ведь только в одной русской
душе могут ужиться такие противоречия!
- Да. Такой помолится-помолится, потом зарежет, а потом умоет руки и
поставит свечу перед образом,-сказал Рамзес.
-- Именно. Я ничего не знаю более жуткого, чем это соединение вполне
искренней набожности с природным тяготением к преступлению. Признаться ли
вам? Я, когда разговариваю один на один с Симеоном, - а говорим мы с ним
подолгу и неторопливо так, часами, - я испытываю минутами настоящий страх.
Суеверный страх! Точно вот я стою в сумерках на зыбкой дощечке, наклонивш