атическим
евреем. Он знал, что Сонька была продана одному из скупщиков живого товара
ее же матерью, знал много унизительных, безобразных подробностей о том, как
ее перепродавали из рук в руки, и его набожная, брезгливая, истинно
еврейская душа корчилась и содрогалась при этих мыслях, но тем не менее
любовь была выше всего. И каждый вечер он появлялся в зале Анны Марковны.
Если ему удавалось с громадным лишением вырезать из своего нищенского дохода
какой-нибудь случайный рубль, он брал Соньку в ее комнату, но это вовсе не
бывало радостью ни для него, ни для нее: после мгновенного счастья -
физического обладания друг другом - они плакали, укоряли друг друга,
ссорились с характерными еврейскими театральными жестами, и всегда после
этих визитов Сонька Руль возвращалась в залу с набрякшими, покрасневшими
веками глаз.
Но чаще всего у него не было денег, и он просиживал около своей
любовницы целыми вечерами, терпеливо и ревниво дожидаясь ее, когда Соньку
случайно брал гость. И когда она возвращалась обратно и садилась с ним
рядом, то он незаметно, стараясь не обращать на себя общего внимания и не
поворачивая головы в ее сторону, все время осыпал ее упреками. Ив ее
прекрасных, влажных, еврейских глазах всегда во время этих разговоров было
мученическое, но кроткое выражение.
Приехала большая компания немцев, служащих в оптическом магазине,
приехала партия приказчиков из рыбного и гастрономического магазина
Керешковского, приехали двое очень известных на Ямках молодых людей, - оба
лысые, с редкими, мягкими, нежными волосами вокруг лысин - Колька-бухгалтер
и Мишка-певец, так называли в домах их обоих. Их так же, как Карла Карловича
из оптического магазина и Володьку из рыбного, встречали очень радушно, с
восторгами, криками и поцелуями, льстя их самолюбию. Шустрая Нюрка
выскакивала в переднюю и, осведомившись, кто пришел, докладывала
возбужденно, по своему обыкновению:
- Женька, твой муж пришел! или:
- Манька Маленькая, твой любовник пришел! И Мишка-певец, который вовсе
не был певцом, а владельцем аптекарского склада, сейчас же, как вошел, запел
вибрирующим, пресекающимся, козлиным голосом:
Чу-у-уют пра-а-а-а-авду! Ты ж заря-я-я-я... -
что он проделывал в каждое свое посещение Анны Марковны.
Почти беспрерывно играли кадриль, вальс, польку и танцевали. Приехал и
Сенька - любовник Тамары - но, против обыкновения, он не важничал, "не
разорялся", не заказывал Исай Саввичу траурного марша и не угощал шоколадом
девиц... Почему-то он был сумрачен, хромал на правую ногу и старался как
можно меньше обращать на себя внимание: должно быть, его профессиональные
дела находились в это время в плохом обороте. Он одним движением головы, на
ходу, вызвал Тамару из зала и исчез с ней в ее комнате. Приехал также и
актер Эгмонт-Лаврецкий, бритый, высокий, похожий на придворного лакея своим
вульгарным и нагло-презрительным лицом.
Приказчики из гастрономического магазина танцевали со всем усердием
молодости и со всей чинностью, которую рекомендует самоучитель хороших
нравов Германа Гоппе. В этом смысле и девицы отвечали их намерениям. У тех и
у других считалось особенно приличным и светским танцевать как можно
неподвижнее, держа руки опущенными вниз и головы поднятыми вверх и
склоненными, с некоторым гордым и в то
евреем. Он знал, что Сонька была продана одному из скупщиков живого товара
ее же матерью, знал много унизительных, безобразных подробностей о том, как
ее перепродавали из рук в руки, и его набожная, брезгливая, истинно
еврейская душа корчилась и содрогалась при этих мыслях, но тем не менее
любовь была выше всего. И каждый вечер он появлялся в зале Анны Марковны.
Если ему удавалось с громадным лишением вырезать из своего нищенского дохода
какой-нибудь случайный рубль, он брал Соньку в ее комнату, но это вовсе не
бывало радостью ни для него, ни для нее: после мгновенного счастья -
физического обладания друг другом - они плакали, укоряли друг друга,
ссорились с характерными еврейскими театральными жестами, и всегда после
этих визитов Сонька Руль возвращалась в залу с набрякшими, покрасневшими
веками глаз.
Но чаще всего у него не было денег, и он просиживал около своей
любовницы целыми вечерами, терпеливо и ревниво дожидаясь ее, когда Соньку
случайно брал гость. И когда она возвращалась обратно и садилась с ним
рядом, то он незаметно, стараясь не обращать на себя общего внимания и не
поворачивая головы в ее сторону, все время осыпал ее упреками. Ив ее
прекрасных, влажных, еврейских глазах всегда во время этих разговоров было
мученическое, но кроткое выражение.
Приехала большая компания немцев, служащих в оптическом магазине,
приехала партия приказчиков из рыбного и гастрономического магазина
Керешковского, приехали двое очень известных на Ямках молодых людей, - оба
лысые, с редкими, мягкими, нежными волосами вокруг лысин - Колька-бухгалтер
и Мишка-певец, так называли в домах их обоих. Их так же, как Карла Карловича
из оптического магазина и Володьку из рыбного, встречали очень радушно, с
восторгами, криками и поцелуями, льстя их самолюбию. Шустрая Нюрка
выскакивала в переднюю и, осведомившись, кто пришел, докладывала
возбужденно, по своему обыкновению:
- Женька, твой муж пришел! или:
- Манька Маленькая, твой любовник пришел! И Мишка-певец, который вовсе
не был певцом, а владельцем аптекарского склада, сейчас же, как вошел, запел
вибрирующим, пресекающимся, козлиным голосом:
Чу-у-уют пра-а-а-а-авду! Ты ж заря-я-я-я... -
что он проделывал в каждое свое посещение Анны Марковны.
Почти беспрерывно играли кадриль, вальс, польку и танцевали. Приехал и
Сенька - любовник Тамары - но, против обыкновения, он не важничал, "не
разорялся", не заказывал Исай Саввичу траурного марша и не угощал шоколадом
девиц... Почему-то он был сумрачен, хромал на правую ногу и старался как
можно меньше обращать на себя внимание: должно быть, его профессиональные
дела находились в это время в плохом обороте. Он одним движением головы, на
ходу, вызвал Тамару из зала и исчез с ней в ее комнате. Приехал также и
актер Эгмонт-Лаврецкий, бритый, высокий, похожий на придворного лакея своим
вульгарным и нагло-презрительным лицом.
Приказчики из гастрономического магазина танцевали со всем усердием
молодости и со всей чинностью, которую рекомендует самоучитель хороших
нравов Германа Гоппе. В этом смысле и девицы отвечали их намерениям. У тех и
у других считалось особенно приличным и светским танцевать как можно
неподвижнее, держа руки опущенными вниз и головы поднятыми вверх и
склоненными, с некоторым гордым и в то