- Фу, скука какая!
И, обняв руками шею нотариуса, прошептала ему губами в самые губы,
обжигая горячим дыханием:
- Запри, мое сокровище, эту гадость! Пойдем!.. Пойдем!..
И вышла первая в столовую.
- Иди же сюда, Володя!-крикнула она оттуда.-Иди скорей! Я хочу вина и
потом любви, любви, любви без конца!.. Нет! Пей все, до самого дна! Так же,
как мы выпьем сегодня до дна нашу любовь!
Нотариус чокнулся с нею и залпом выпил свой стакан. Потом он пожевал
губами и заметил:
- Странно... Вино сегодня как будто горчит.
-Да!-согласилась Тамара и внимательно посмотрела на любовника.-Это вино
всегда чуть-чуть горьковато. Это уж такое свойство рейнских вин...
- Но сегодня особенно сильно,-сказал нотариус. - Нет спасибо, милая, -
я не хочу больше!
Через пять минут он заснул, сидя в кресле, откинувшись на его спинку
головой и отвесив нижнюю челюсть. Тамара выждала некоторое время и принялась
его будить. Он был недвижим. Тогда она взяла зажженную свечу и, поставив ее
на подоконник окна, выходившего на улицу, вышла в переднюю и стала
прислушиваться, пока не услышала легких шагов на лестнице. Почти беззвучно
отворила она дверь и пропустила Сеньку, одетого настоящим барином, с
новеньким кожаным саквояжем в руках.
-Готово? - спросил вор шепотом.
- Спит, - ответила так же тихо Тамара. - Смотри, вот и ключи.
Они вместе прошли в кабинет к несгораемому шкафу. Осмотрев замок при
помощи ручного фонарика, Сенька вполголоса выругался:
- Черт бы его побрал, старую скотину!.. Я так и знал, что замок с
секретом. Тут надо знать буквы... Придется плавить электричеством, а это
черт знает сколько времени займет.
- Не надо, - возразила торопливо Тамара. - Я знаю слово... подсмотрела.
Подбирай: з-е-н-и-т. Без твердого знака.
Через десять минут они вдвоем спустились с лестницы, прошли нарочно по
ломаным линиям несколько улиц и только в старом городе наняли извозчика на
вокзал и уехали из города с безукоризненными паспортами помещика и помещицы
дворян Ставницких. О них долго не было ничего слышно, пока, спустя год,
Сенька не попался в Москве на крупной краже и не выдал на допросе Тамару. Их
обоих судили и приговорили к тюремному заключению.
Вслед за Тамарой настала очередь наивной, доверчивой и влюбчивой Верки.
Она давно уже была влюблена в полувоенного человека, который сам себя
называл гражданским чиновником военного ведомства. Фамилия его
была-Дилекторский. В их отношениях Верка была обожающей стороной, а он, как
важный идол, снисходительно принимал поклонение и приносимые дары. Еще с
конца лета Верка заметила, что ее возлюбленный становится все холоднее и
небрежнее и, говоря с нею, живет мыслями где-то далеко-далеко... Она
терзалась, ревновала, расспрашивала, но всегда получала в ответ какие-то
неопределенные фразы, какие-то зловещие намеки на близкое несчастие, на
преждевременную могилу...
В начале сентября он, наконец, признался ей, что растратил казенные
деньги, большие, что-то около трех тысяч, и что его дней через пять будут
ревизовать, и ему, Дилекторскому, грозит позор, суд и, наконец, каторжные
работы... Тут гражданский чиновник военного ведомства зарыдал, схватившись
за голову, и воскликнул:
- Моя бедная мать!.. Что с нею будет? Она не перенесет этого
унижения... Нет! Во сто тысяч раз лучше смерт
И, обняв руками шею нотариуса, прошептала ему губами в самые губы,
обжигая горячим дыханием:
- Запри, мое сокровище, эту гадость! Пойдем!.. Пойдем!..
И вышла первая в столовую.
- Иди же сюда, Володя!-крикнула она оттуда.-Иди скорей! Я хочу вина и
потом любви, любви, любви без конца!.. Нет! Пей все, до самого дна! Так же,
как мы выпьем сегодня до дна нашу любовь!
Нотариус чокнулся с нею и залпом выпил свой стакан. Потом он пожевал
губами и заметил:
- Странно... Вино сегодня как будто горчит.
-Да!-согласилась Тамара и внимательно посмотрела на любовника.-Это вино
всегда чуть-чуть горьковато. Это уж такое свойство рейнских вин...
- Но сегодня особенно сильно,-сказал нотариус. - Нет спасибо, милая, -
я не хочу больше!
Через пять минут он заснул, сидя в кресле, откинувшись на его спинку
головой и отвесив нижнюю челюсть. Тамара выждала некоторое время и принялась
его будить. Он был недвижим. Тогда она взяла зажженную свечу и, поставив ее
на подоконник окна, выходившего на улицу, вышла в переднюю и стала
прислушиваться, пока не услышала легких шагов на лестнице. Почти беззвучно
отворила она дверь и пропустила Сеньку, одетого настоящим барином, с
новеньким кожаным саквояжем в руках.
-Готово? - спросил вор шепотом.
- Спит, - ответила так же тихо Тамара. - Смотри, вот и ключи.
Они вместе прошли в кабинет к несгораемому шкафу. Осмотрев замок при
помощи ручного фонарика, Сенька вполголоса выругался:
- Черт бы его побрал, старую скотину!.. Я так и знал, что замок с
секретом. Тут надо знать буквы... Придется плавить электричеством, а это
черт знает сколько времени займет.
- Не надо, - возразила торопливо Тамара. - Я знаю слово... подсмотрела.
Подбирай: з-е-н-и-т. Без твердого знака.
Через десять минут они вдвоем спустились с лестницы, прошли нарочно по
ломаным линиям несколько улиц и только в старом городе наняли извозчика на
вокзал и уехали из города с безукоризненными паспортами помещика и помещицы
дворян Ставницких. О них долго не было ничего слышно, пока, спустя год,
Сенька не попался в Москве на крупной краже и не выдал на допросе Тамару. Их
обоих судили и приговорили к тюремному заключению.
Вслед за Тамарой настала очередь наивной, доверчивой и влюбчивой Верки.
Она давно уже была влюблена в полувоенного человека, который сам себя
называл гражданским чиновником военного ведомства. Фамилия его
была-Дилекторский. В их отношениях Верка была обожающей стороной, а он, как
важный идол, снисходительно принимал поклонение и приносимые дары. Еще с
конца лета Верка заметила, что ее возлюбленный становится все холоднее и
небрежнее и, говоря с нею, живет мыслями где-то далеко-далеко... Она
терзалась, ревновала, расспрашивала, но всегда получала в ответ какие-то
неопределенные фразы, какие-то зловещие намеки на близкое несчастие, на
преждевременную могилу...
В начале сентября он, наконец, признался ей, что растратил казенные
деньги, большие, что-то около трех тысяч, и что его дней через пять будут
ревизовать, и ему, Дилекторскому, грозит позор, суд и, наконец, каторжные
работы... Тут гражданский чиновник военного ведомства зарыдал, схватившись
за голову, и воскликнул:
- Моя бедная мать!.. Что с нею будет? Она не перенесет этого
унижения... Нет! Во сто тысяч раз лучше смерт