одь ее грязную, угарную, озлобленную, поганую
жизнь? Всезнающий, неужели отринешь ты ее-жалкую бунтовщицу, невольную
развратницу, ребенка, произносившего хулы на светлое, святое имя твое? Ты-
доброта, ты - утешение наше!
Глухой, сдержанный плач, вдруг перешедший в крик, раздался в часовне:
"Ох, Женечка!" Это, стоя на коленях и зажимая себе рот платком, билась в
слезах Манька Беленькая. И остальные подруги тоже вслед за нею опустились на
колени, и часовня наполнилась
вздохами, сдавленными рыданиями и всхлипываниями...
"Сам един еси бессмертный, сотворивый и созда-вый человека, земнии убо
от земли создахомся и в землю туюжде пойдем, яко же повелел еси, создавый мя
и рекий ми, яко земля еси и в землю отыдеши".
Тамара стояла неподвижно с суровым, точно окаменевшим лицом. Свет
свечки тонкими золотыми спиралями сиял в ее бронзово-каштановых волосах, а
глаза не отрывались от очертаний Женькиного влажно-желтого лба и кончика
носа, которые были видны Тамаре с ее места.
"Земля еси и в землю отыдеши..." - повторила она в уме слова
песнопения. - Неужели только и будет, что одна земля и ничего больше? И что
лучше:
ничто или хоть бы что-нибудь, даже хоть самое плохонькое, но только
чтобы существовать?"
А хор, точно подтверждая ее мысли, точно отнимая у нее последнее
утешение, говорил безнадежно:
"А може вси человецы тюйдем..."
Пропели "Вечную память", задули свечи, и синие струйки растянулись в
голубом от ладана воздухе. Священник прочитал прощальную молитву и затем,
при общем молчании, зачерпнул лопаточкой песок, поданный ему псаломщиком, и
посыпал крестообразно на труп сверх кисеи. И говорил он при этом великие
слова, полные суровой, печальной неизбежности таинственного мирового закона:
"Господня земля и исполнение ее вселенная и вси живущий на ней".
До самого кладбища проводили девушки свою умершую подругу. Дорога туда
шла как раз пересекая въезд на Ямскую улицу. Можно было бы свернуть по ней
налево, и это вышло бы почти вдвое короче, но по Ямской обыкновенно
покойников не возили.
Тем не менее почти из всех дверей повысыпали на перекресток их
обитательницы, в чем были: в туфлях на босу ногу, в ночных сорочках, с
платочками на головах; крестились, вздыхали, утирали глаза платками и краями
кофточек.
Погода разошлась... Ярко светило холодное солнце с холодного,
блестевшего голубой эмалью неба, зеленела последняя трава, золотились,
розовели и рдели увядшие листья на деревьях... И в хрустально-чистом
холодном воздухе торжественно, величаво и скорбно разносилась стройные
звуки: "Снятый боже, снятый крепкий, снятый бессмертный, помилуй нас!" И
какой жаркой, ничем ненасытной жаждой жизни, какой тоской по мгновенной,
уходящей, подобно сну, радости и красоте бытия, каким ужасом перед вечным
молчанием смерти звучал древний напев Иоанна Дамаскина!
Потом короткая лития на могиле, глухой стук земли о крышку гроба...
небольшой свежий холмик...
- Вот и конец! - сказала Тамара подругам, когда они остались одни. -
Что ж, девушки, - часом позже, часом раньше!.. Жаль мне Женьку!.. Страх как
жаль!,, Другой такой мы уже не найдем. А все-таки, дети мои, ей, в ее яме
гораздо лучше, чем нам в нашей... Ну, последний крест-и пойдем домой!..
И, когда они уже все приближались к своему дому, Тамара вдруг задумчив
жизнь? Всезнающий, неужели отринешь ты ее-жалкую бунтовщицу, невольную
развратницу, ребенка, произносившего хулы на светлое, святое имя твое? Ты-
доброта, ты - утешение наше!
Глухой, сдержанный плач, вдруг перешедший в крик, раздался в часовне:
"Ох, Женечка!" Это, стоя на коленях и зажимая себе рот платком, билась в
слезах Манька Беленькая. И остальные подруги тоже вслед за нею опустились на
колени, и часовня наполнилась
вздохами, сдавленными рыданиями и всхлипываниями...
"Сам един еси бессмертный, сотворивый и созда-вый человека, земнии убо
от земли создахомся и в землю туюжде пойдем, яко же повелел еси, создавый мя
и рекий ми, яко земля еси и в землю отыдеши".
Тамара стояла неподвижно с суровым, точно окаменевшим лицом. Свет
свечки тонкими золотыми спиралями сиял в ее бронзово-каштановых волосах, а
глаза не отрывались от очертаний Женькиного влажно-желтого лба и кончика
носа, которые были видны Тамаре с ее места.
"Земля еси и в землю отыдеши..." - повторила она в уме слова
песнопения. - Неужели только и будет, что одна земля и ничего больше? И что
лучше:
ничто или хоть бы что-нибудь, даже хоть самое плохонькое, но только
чтобы существовать?"
А хор, точно подтверждая ее мысли, точно отнимая у нее последнее
утешение, говорил безнадежно:
"А може вси человецы тюйдем..."
Пропели "Вечную память", задули свечи, и синие струйки растянулись в
голубом от ладана воздухе. Священник прочитал прощальную молитву и затем,
при общем молчании, зачерпнул лопаточкой песок, поданный ему псаломщиком, и
посыпал крестообразно на труп сверх кисеи. И говорил он при этом великие
слова, полные суровой, печальной неизбежности таинственного мирового закона:
"Господня земля и исполнение ее вселенная и вси живущий на ней".
До самого кладбища проводили девушки свою умершую подругу. Дорога туда
шла как раз пересекая въезд на Ямскую улицу. Можно было бы свернуть по ней
налево, и это вышло бы почти вдвое короче, но по Ямской обыкновенно
покойников не возили.
Тем не менее почти из всех дверей повысыпали на перекресток их
обитательницы, в чем были: в туфлях на босу ногу, в ночных сорочках, с
платочками на головах; крестились, вздыхали, утирали глаза платками и краями
кофточек.
Погода разошлась... Ярко светило холодное солнце с холодного,
блестевшего голубой эмалью неба, зеленела последняя трава, золотились,
розовели и рдели увядшие листья на деревьях... И в хрустально-чистом
холодном воздухе торжественно, величаво и скорбно разносилась стройные
звуки: "Снятый боже, снятый крепкий, снятый бессмертный, помилуй нас!" И
какой жаркой, ничем ненасытной жаждой жизни, какой тоской по мгновенной,
уходящей, подобно сну, радости и красоте бытия, каким ужасом перед вечным
молчанием смерти звучал древний напев Иоанна Дамаскина!
Потом короткая лития на могиле, глухой стук земли о крышку гроба...
небольшой свежий холмик...
- Вот и конец! - сказала Тамара подругам, когда они остались одни. -
Что ж, девушки, - часом позже, часом раньше!.. Жаль мне Женьку!.. Страх как
жаль!,, Другой такой мы уже не найдем. А все-таки, дети мои, ей, в ее яме
гораздо лучше, чем нам в нашей... Ну, последний крест-и пойдем домой!..
И, когда они уже все приближались к своему дому, Тамара вдруг задумчив