подогнулись от ужаса, но
рассудок притворщика, труса и мерзавца бодрствовал: у него хватило все-таки
настолько мужества, чтобы оттянуть у себя на боку кожу над ребрами и
прострелить ее. И когда он падал, неистово закричав от боли, от испуга и от
грома выстрела, то по телу Верки пробежала последняя судорога.
А через две недели после смерти Верки погибла и наивная, смешливая,
кроткая, скандальная Манька Беленькая. Во время одной из обычных на Ямках
общих крикливых свалок, в громадной драке, кто-то убил ее, ударив пустой
тяжелой бутылкой по голове. Убийца так и остался неразысканным.
Так быстро совершались события на Ямках, в доме Эммы Эдуардовны, и
почти ни одна из его жилиц не избегла кровавой, грязной или постыдной
участи.
Последним, самым грандиозным и в то же время самым кровавым несчастием
был разгром, учиненный на Ямках солдатами.
Двух драгунов обсчитали в рублевом заведении, избили и выкинули ночью
на улицу. Те, растерзанные, в крови, вернулись в казармы, где их товарищи,
начав с утра, еще догуливали свой полковой праздник. И вот не прошло и
получаса, как сотня солдат ворвалась в Ямки и стала сокрушать дом за домом.
К ним присоединилась сбежавшаяся откуда-то несметная толпа золоторотцев,
оборванцев, босяков, жуликов, сутенеров. Во всех домах были разбиты стекла и
искрошены рояли. Перины распарывали и выбрасывали пух на улицу, и еще долго
потом - дня два - летали и кружились над Ямками, как хлопья снега,
бесчисленные пушинки. Девок, простоволосых, совершенно голых, выгоняли на
улицу. Трех швейцаров избили до смерти. Растрясли, запакостили и растерзали
на куски всю шелковую и плюшевую обстановку Треппеля. Разбили, кстати, и все
соседние трактиры и пивные.
Пьяное, кровавое, безобразное побоище продолжалось часа три, до тех
пор, пока наряженным воинским частям вместе с пожарной командой не удалось,
наконец, оттеснить и рассеять озверевшую толпу.
Два полтинничных заведения были подожжены, но пожар скоро затушили.
Однако на другой же день волнение вновь вспыхнуло, на этот раз уже во всем
городе и окрестностях. Совсем неожиданно оно приняло характер еврейского
погрома, который длился дня три, со всеми его ужасами и бедствиями.
А через неделю последовал указ генерал-губернатора о немедленном
закрытии домов терпимости как на Ямках, так и на других улицах города.
Хозяйкам дали только недельный срок для устроения своих имущественных дел.
Уничтоженные, подавленные, разграбленные, потерявшие все обаяние
прежнего величия, смешные и жалкие-спешно укладывались старые, поблекшие
хозяйки и жирнолицые сиплые экономки. И через месяц только, название
напоминало о веселой Ямской улице, о буйных, скандальных, ужасных Ямках.
Впрочем, и название улицы скоро заменилось другим, более приличным,
дабы загладить и самую память о прежних беспардонных временах. И все .эти
Генриетты Лошади, Катьки Толстые, Лельки Хорьки и другие женщины, всегда
наивные и глупые, часто трогательные и забавные, в большинстве случаев
обманутые и исковерканные дети, разошлись в большом городе, рассосались в
нем. Из них народился новый слой общества-слой гулящих уличных
проституток-одиночек. И об их жизни, такой же жалкой и нелепой, но
окрашенной другими интересами и обычаями, расскажет когда-нибудь автор этой
повести, которую он все-таки п
рассудок притворщика, труса и мерзавца бодрствовал: у него хватило все-таки
настолько мужества, чтобы оттянуть у себя на боку кожу над ребрами и
прострелить ее. И когда он падал, неистово закричав от боли, от испуга и от
грома выстрела, то по телу Верки пробежала последняя судорога.
А через две недели после смерти Верки погибла и наивная, смешливая,
кроткая, скандальная Манька Беленькая. Во время одной из обычных на Ямках
общих крикливых свалок, в громадной драке, кто-то убил ее, ударив пустой
тяжелой бутылкой по голове. Убийца так и остался неразысканным.
Так быстро совершались события на Ямках, в доме Эммы Эдуардовны, и
почти ни одна из его жилиц не избегла кровавой, грязной или постыдной
участи.
Последним, самым грандиозным и в то же время самым кровавым несчастием
был разгром, учиненный на Ямках солдатами.
Двух драгунов обсчитали в рублевом заведении, избили и выкинули ночью
на улицу. Те, растерзанные, в крови, вернулись в казармы, где их товарищи,
начав с утра, еще догуливали свой полковой праздник. И вот не прошло и
получаса, как сотня солдат ворвалась в Ямки и стала сокрушать дом за домом.
К ним присоединилась сбежавшаяся откуда-то несметная толпа золоторотцев,
оборванцев, босяков, жуликов, сутенеров. Во всех домах были разбиты стекла и
искрошены рояли. Перины распарывали и выбрасывали пух на улицу, и еще долго
потом - дня два - летали и кружились над Ямками, как хлопья снега,
бесчисленные пушинки. Девок, простоволосых, совершенно голых, выгоняли на
улицу. Трех швейцаров избили до смерти. Растрясли, запакостили и растерзали
на куски всю шелковую и плюшевую обстановку Треппеля. Разбили, кстати, и все
соседние трактиры и пивные.
Пьяное, кровавое, безобразное побоище продолжалось часа три, до тех
пор, пока наряженным воинским частям вместе с пожарной командой не удалось,
наконец, оттеснить и рассеять озверевшую толпу.
Два полтинничных заведения были подожжены, но пожар скоро затушили.
Однако на другой же день волнение вновь вспыхнуло, на этот раз уже во всем
городе и окрестностях. Совсем неожиданно оно приняло характер еврейского
погрома, который длился дня три, со всеми его ужасами и бедствиями.
А через неделю последовал указ генерал-губернатора о немедленном
закрытии домов терпимости как на Ямках, так и на других улицах города.
Хозяйкам дали только недельный срок для устроения своих имущественных дел.
Уничтоженные, подавленные, разграбленные, потерявшие все обаяние
прежнего величия, смешные и жалкие-спешно укладывались старые, поблекшие
хозяйки и жирнолицые сиплые экономки. И через месяц только, название
напоминало о веселой Ямской улице, о буйных, скандальных, ужасных Ямках.
Впрочем, и название улицы скоро заменилось другим, более приличным,
дабы загладить и самую память о прежних беспардонных временах. И все .эти
Генриетты Лошади, Катьки Толстые, Лельки Хорьки и другие женщины, всегда
наивные и глупые, часто трогательные и забавные, в большинстве случаев
обманутые и исковерканные дети, разошлись в большом городе, рассосались в
нем. Из них народился новый слой общества-слой гулящих уличных
проституток-одиночек. И об их жизни, такой же жалкой и нелепой, но
окрашенной другими интересами и обычаями, расскажет когда-нибудь автор этой
повести, которую он все-таки п