ь, чем эти адские мучения ни в
чем неповинного человека.
Хотя он и выражался, как и всегда, стилем бульварных романов (чем
главным образом и прельстил доверчивую Верку), но театральная мысль о
самоубийстве, однажды возникшая, уже не покидала его.
Как-то днем он долго гулял с Веркой по Княжескому саду. Уже сильно
опустошенный осенью, этот чудесный старинный парк блистал и переливался
пышными тонами расцветившейся листвы: багряным, пурпуровым, лимонным,
оранжевым и густым вишневым цветом старого устоявшегося вина, и казалось,
что холодный воздух благоухал, как драгоценное вино. И все-таки тонкий
отпечаток, нежный аромат смерти веял от кустов, от травы, от деревьев.
Дилекторский разнежился, расчувствовался, умилился над собой и
заплакал. Поплакала с ним и Верка.
- Сегодня я убью себя! - сказал, наконец, Дилекторский. - Кончено!..
- Родной мой, не надо!.. Золото мое, не надо!..
- Нельзя, - ответил мрачно Дилекторский.- Проклятые деньги!.. Что
дороже-честь или жизнь?!
- Дорогой мой...
- Не говори, не говори, Анета! (Он почему-то предпочитал простому имени
Верки - аристократическое, им самим придуманное, Анета). Не говори, Это
решено!
- Ах, если бы я могла помочь тебе!-воскликнула горестно Верка. - Я бы
жизнь отдала!.. Каждую каплю крови!..
- Что жизнь?!-с актерским унынием покачал головой Дилекторский.-Прощай,
Анета!.. Прощай!., Девушка отчаянно закачала головой:
- Не хочу!.. Не хочу!.. Не хочу!.. Возьми меня!., И я с "гобой!..
Поздно вечером Дилекторский занял номер дорогой гостиницы. Он знал, что
через несколько часов, может быть, минут, и он и Верка будут трупами, и
потому, хотя у него в кармане было всего-навсего одиннадцать копеек,
распоряжался широко, как привычный, заправский кутила: он заказал стерляжью
уху, дупелей и фрукты и ко всему этому кофе, ликеров и две бутылки
замороженного шампанского. Он и в самом деле был убежден, что застрелится,
но думал как-то наигранно, точно немножко любуясь со стороны своей
трагической ролью и наслаждаясь заранее отчаянием родни и удивлением
сослуживцев. Да и Верка как сказала внезапно, что пойдет на самоубийство
вместе со своим возлюбленным, так сразу и укрепилась в этой мысли. И ничего
не было для Верки страшного в грядущей смерти. "Что ж, разве лучше так
подохнуть, под забором?! А тут с милым вместе! По крайней мере сладкая
смерть!.." И она неистово целовала своего чиновника, смеялась и с
растрепанными курчавыми волосами, с блестящими глазами была хороша, как
никогда.
Наступил, наконец, последний торжественный момент.
- Мы с тобой насладились, Анета... Выпили чашу до дна и теперь, по
выражению Пушкина, должны разбить кубок! - сказал Дилекторский. - Ты не
раскаиваешься, о моя дорогая?..
- Нет, нет!..
- Ты готова?
- Да! - прошептала она и улыбнулась.
- Тогда отвернись к стене и закрой глаза!
- Нет, нет, милый, не хочу так!.. Не хочу! Иди ко мне! Вот так! Ближе,
ближе!.. Дай мне твои глаза, я буду смотреть в них. Дай мне твои губы- я
буду тебя целовать, а ты... Я не боюсь!.. Смелей!.. Целуй крепче!..
Он убил ее, и когда посмотрел на ужасное дело своих рук, то вдруг
почувствовал омерзительный, гнусный, подлый страх. Полуобнаженное тело Верки
еще трепетало на постели. Ноги у Дилекторского
чем неповинного человека.
Хотя он и выражался, как и всегда, стилем бульварных романов (чем
главным образом и прельстил доверчивую Верку), но театральная мысль о
самоубийстве, однажды возникшая, уже не покидала его.
Как-то днем он долго гулял с Веркой по Княжескому саду. Уже сильно
опустошенный осенью, этот чудесный старинный парк блистал и переливался
пышными тонами расцветившейся листвы: багряным, пурпуровым, лимонным,
оранжевым и густым вишневым цветом старого устоявшегося вина, и казалось,
что холодный воздух благоухал, как драгоценное вино. И все-таки тонкий
отпечаток, нежный аромат смерти веял от кустов, от травы, от деревьев.
Дилекторский разнежился, расчувствовался, умилился над собой и
заплакал. Поплакала с ним и Верка.
- Сегодня я убью себя! - сказал, наконец, Дилекторский. - Кончено!..
- Родной мой, не надо!.. Золото мое, не надо!..
- Нельзя, - ответил мрачно Дилекторский.- Проклятые деньги!.. Что
дороже-честь или жизнь?!
- Дорогой мой...
- Не говори, не говори, Анета! (Он почему-то предпочитал простому имени
Верки - аристократическое, им самим придуманное, Анета). Не говори, Это
решено!
- Ах, если бы я могла помочь тебе!-воскликнула горестно Верка. - Я бы
жизнь отдала!.. Каждую каплю крови!..
- Что жизнь?!-с актерским унынием покачал головой Дилекторский.-Прощай,
Анета!.. Прощай!., Девушка отчаянно закачала головой:
- Не хочу!.. Не хочу!.. Не хочу!.. Возьми меня!., И я с "гобой!..
Поздно вечером Дилекторский занял номер дорогой гостиницы. Он знал, что
через несколько часов, может быть, минут, и он и Верка будут трупами, и
потому, хотя у него в кармане было всего-навсего одиннадцать копеек,
распоряжался широко, как привычный, заправский кутила: он заказал стерляжью
уху, дупелей и фрукты и ко всему этому кофе, ликеров и две бутылки
замороженного шампанского. Он и в самом деле был убежден, что застрелится,
но думал как-то наигранно, точно немножко любуясь со стороны своей
трагической ролью и наслаждаясь заранее отчаянием родни и удивлением
сослуживцев. Да и Верка как сказала внезапно, что пойдет на самоубийство
вместе со своим возлюбленным, так сразу и укрепилась в этой мысли. И ничего
не было для Верки страшного в грядущей смерти. "Что ж, разве лучше так
подохнуть, под забором?! А тут с милым вместе! По крайней мере сладкая
смерть!.." И она неистово целовала своего чиновника, смеялась и с
растрепанными курчавыми волосами, с блестящими глазами была хороша, как
никогда.
Наступил, наконец, последний торжественный момент.
- Мы с тобой насладились, Анета... Выпили чашу до дна и теперь, по
выражению Пушкина, должны разбить кубок! - сказал Дилекторский. - Ты не
раскаиваешься, о моя дорогая?..
- Нет, нет!..
- Ты готова?
- Да! - прошептала она и улыбнулась.
- Тогда отвернись к стене и закрой глаза!
- Нет, нет, милый, не хочу так!.. Не хочу! Иди ко мне! Вот так! Ближе,
ближе!.. Дай мне твои глаза, я буду смотреть в них. Дай мне твои губы- я
буду тебя целовать, а ты... Я не боюсь!.. Смелей!.. Целуй крепче!..
Он убил ее, и когда посмотрел на ужасное дело своих рук, то вдруг
почувствовал омерзительный, гнусный, подлый страх. Полуобнаженное тело Верки
еще трепетало на постели. Ноги у Дилекторского