к или ветеринар
осматривают в день несколько сотен голов скота, с тем хладнокровием, какое
не изменило ему дважды во время обязательного присутствия при смертной
казни.
Думал ли он когда-нибудь о том, что перед ним живые люди, или о том,
что он является последним и самым главным звеном той страшной цепи, которая
называется узаконенной проституцией?..
Нет! Если и испытывал, то, должно быть, в самом начале своей карьеры.
Теперь перед ним были только голые животы, голые спины и открытые рты. Ни
одного экземпляра из этого ежесубботнего безликого стада он не узнал бы
впоследствии на улице. Главное, надо было как можно скорее окончить осмотр в
одном заведении, чтобы перейти в другое, третье, десятое, двадцатое...
- Сусанна Райцына!-выкрикнул, наконец, доктор.
Никто не подходил к столу.
Все обитательницы дома переглянулись и зашептались.
- Женька... Где Женька?.. Но ее не было среди девушек. Тогда Тамара,
только что отпущенная доктором, выдвинулась немного вперед и сказала:
- Ее нет. Она не успела еще приготовиться. Извините, господин доктор. Я
сейчас пойду позову ее.
Она побежала в коридор и долго не возвращалась. Следом за нею пошла
сначала Эмма Эдуардовна, потом Зося, несколько девушек и даже сама Анна
Марковна.
- Пфуй! Что за безобразие!.. - говорила в коридоре величественная Эмма
Эдуардовна, делая негодующее лицо. - И вечно эта Женька!.. Постоянно эта
Женька!.. Кажется, мое терпение уже лопнуло...
Но Женьки нигде не было - ни в ее комнате, ни в Тамариной. Заглянули в
другие каморки, во все закоулки... Но и там ее не оказалось.
- Надо поглядеть в ватере... Может быть, она там? - догадалась Зоя.
Но это учреждение было заперто изнутри на задвижку. Эмма Эдуардовна
постучалась в дверь кулаком.
- Женя, да выходите же вы! Что это за глупости?!
И, возвысив голос, крикнула нетерпеливо и с угрозой:
- Слышишь, ты, свинья?.. Сейчас же иди - доктор ждет.
Не было никакого ответа.
Все переглянулись со страхом в глазах, с одной и той же мыслью в уме.
Эмма Эдуардовна потрясла дверь за медную ручку, но дверь не поддалась.
- Сходите за Симеоном! - распорядилась Анна Марковна.
Позвали Симеона... Он пришел, по обыкновению, заспанный и хмурый. По
растерянным лицам девушек и экономок он уже видел, что случилось какое-то
недоразумение, в котором требуется его профессиональная жестокость и сила.
Когда ему объяснили в чем дело, он молча взялся своими длинными обезьяньими
руками за дверную ручку, уперся в стену ногами и рванул.
Ручка, осталась у него в руках, а сам он, отшатнувшись назад, едва не
упал спиной на пол.
- А-а, черт! - глухо заворчал он. - Дайте мне столовый ножик.
Сквозь щель двери столовым ножом он прощупал внутреннюю задвижку,
обстругал немного лезвием края щели и расширил ее так, что мог просунуть,
наконец, туда кончик ножа, и стал понемногу отскребать назад задвижку. Все
следили за его руками, не двигаясь, почти не дыша. Слышался только скрип
металла о металл.
Наконец Симеон распахнул дверь.
Женька висела посреди ватерклозета на шнурке от корсета, прикрепленном
к ламповому крюку. Тело ее, уже неподвижное после недолгой агонии, медленно
раскачивалось в воздухе и описывало вокруг своей вертикальной оси едва
заметные обороты влево и вправо. Лицо ее было сине-багрово, и кончик языка
высовывался
осматривают в день несколько сотен голов скота, с тем хладнокровием, какое
не изменило ему дважды во время обязательного присутствия при смертной
казни.
Думал ли он когда-нибудь о том, что перед ним живые люди, или о том,
что он является последним и самым главным звеном той страшной цепи, которая
называется узаконенной проституцией?..
Нет! Если и испытывал, то, должно быть, в самом начале своей карьеры.
Теперь перед ним были только голые животы, голые спины и открытые рты. Ни
одного экземпляра из этого ежесубботнего безликого стада он не узнал бы
впоследствии на улице. Главное, надо было как можно скорее окончить осмотр в
одном заведении, чтобы перейти в другое, третье, десятое, двадцатое...
- Сусанна Райцына!-выкрикнул, наконец, доктор.
Никто не подходил к столу.
Все обитательницы дома переглянулись и зашептались.
- Женька... Где Женька?.. Но ее не было среди девушек. Тогда Тамара,
только что отпущенная доктором, выдвинулась немного вперед и сказала:
- Ее нет. Она не успела еще приготовиться. Извините, господин доктор. Я
сейчас пойду позову ее.
Она побежала в коридор и долго не возвращалась. Следом за нею пошла
сначала Эмма Эдуардовна, потом Зося, несколько девушек и даже сама Анна
Марковна.
- Пфуй! Что за безобразие!.. - говорила в коридоре величественная Эмма
Эдуардовна, делая негодующее лицо. - И вечно эта Женька!.. Постоянно эта
Женька!.. Кажется, мое терпение уже лопнуло...
Но Женьки нигде не было - ни в ее комнате, ни в Тамариной. Заглянули в
другие каморки, во все закоулки... Но и там ее не оказалось.
- Надо поглядеть в ватере... Может быть, она там? - догадалась Зоя.
Но это учреждение было заперто изнутри на задвижку. Эмма Эдуардовна
постучалась в дверь кулаком.
- Женя, да выходите же вы! Что это за глупости?!
И, возвысив голос, крикнула нетерпеливо и с угрозой:
- Слышишь, ты, свинья?.. Сейчас же иди - доктор ждет.
Не было никакого ответа.
Все переглянулись со страхом в глазах, с одной и той же мыслью в уме.
Эмма Эдуардовна потрясла дверь за медную ручку, но дверь не поддалась.
- Сходите за Симеоном! - распорядилась Анна Марковна.
Позвали Симеона... Он пришел, по обыкновению, заспанный и хмурый. По
растерянным лицам девушек и экономок он уже видел, что случилось какое-то
недоразумение, в котором требуется его профессиональная жестокость и сила.
Когда ему объяснили в чем дело, он молча взялся своими длинными обезьяньими
руками за дверную ручку, уперся в стену ногами и рванул.
Ручка, осталась у него в руках, а сам он, отшатнувшись назад, едва не
упал спиной на пол.
- А-а, черт! - глухо заворчал он. - Дайте мне столовый ножик.
Сквозь щель двери столовым ножом он прощупал внутреннюю задвижку,
обстругал немного лезвием края щели и расширил ее так, что мог просунуть,
наконец, туда кончик ножа, и стал понемногу отскребать назад задвижку. Все
следили за его руками, не двигаясь, почти не дыша. Слышался только скрип
металла о металл.
Наконец Симеон распахнул дверь.
Женька висела посреди ватерклозета на шнурке от корсета, прикрепленном
к ламповому крюку. Тело ее, уже неподвижное после недолгой агонии, медленно
раскачивалось в воздухе и описывало вокруг своей вертикальной оси едва
заметные обороты влево и вправо. Лицо ее было сине-багрово, и кончик языка
высовывался