между прикушенных и обнаженных зубов. Снятая лампа валялась
здесь же на полу.
Кто-то истерически завизжал, и все девушки, как испуганное стадо,
толпясь и толкая друг друга в узком коридоре, голося и давясь истерическими
рыданиями, кинулись бежать.
На крики пришел доктор... Именно, пришел, а не прибежал. Увидев, в чем
дело, он не удивился и не взволновался: за свою практику городского врача он
насмотрелся таких вещей, что уже совсем одеревенел и окаменел к человеческим
страданиям, ранам и смерти. Он приказал Симеону приподнять немного вверх
труп Женьки и сам, забравшись на сиденье, перерезал шнурок. Для проформы он
приказал отнести Женьку в ее бывшую комнату и пробовал при помощи того же
Симеона произвести искусственное дыхание, но минут через пять махнул рукой,
поправил свое скривившееся на носу пенсне и сказал:
- Позовите полицию составить протокол,
Опять пришел Кербеш, опять долго шептался с хозяйкой в ее маленьком
кабинетике и опять захрустел в кармане новой сторублевкой.
Протокол был составлен в пять минут, и Женьку, такую же полуголую,
какой она повесилась, отвезли в наемной телеге в анатомический театр, окутав
и прикрыв ее двумя рогожами.
Эмма Эдуардовна первая нашла записку, которую оставила Женька у себя на
ночном столике. На листке, вырванном из приходо-расходной книжки,
обязательной для каждой проститутки, карандашом, наивным круглым детским
почерком, по которому, однако, можно было судить, что руки самоубийцы не
дрожали в последние минуты, было написано:
"В смерти моей прошу никого не винить. Умираю оттого, что заразилась, и
еще оттого, что все люди подлецы и что жить очень гадко. Как разделить мои
вещи, об этом знает Тамара. Я ей сказала подробно".
Эмма Эдуардовна обернулась назад к Тамаре, которая в числе других
девушек была здесь же, и с глазами, полными холодной зеленой ненависти,
прошипела:
- Так ты знала, подлая, что она собиралась сделать?.. Знала, гадина?..
Знала и не сказала?..
Она уже замахнулась, чтобы, по своему обыкновению, жестко и расчетливо
ударить Тамару, но вдруг
так и остановилась с разинутым ртом и с широко раскрывшимися глазами.
Она точно в первый раз увидела Тамару, которая глядела на нее твердым,
гневным, непереносимо-презрительным взглядом и медленно, медленно подымала
снизу и, наконец, подняла в уровень с лицом экономки маленький, блестящий
белым металлом предмет.
VI
В тот же день вечером совершилось в доме Анны Марковны очень важное
событие: все учреждение- с землей и с домом, с живым и мертвым инвентарем и
со всеми человеческими душами - перешло в руки Эммы Эдуардовны.
Об этом уже давно поговаривали в заведении, но, когда слухи так
неожиданно, тотчас же после смерти Женьки, превратились в явь, девицы долго
не могли прийти в себя от изумления и страха. Они хорошо знали, испытав на
себе власть немки, ее жестокий, неумолимый педантизм, ее жадность,
высокомерие и, наконец, ее извращенную, требовательную, отвратительную
любовь то к одной, то к другой фаворитке. Кроме того, ни для кого не было
тайной, что из шестидесяти тысяч, которые Эмма Эдуардовна должна была
уплатить прежней хозяйке за фирму и за имущество, треть принадлежала
Кербешу, который давно уже вел с толстой экономкой полудружеские,
полуделовые отношения. -От соединения двух таких
здесь же на полу.
Кто-то истерически завизжал, и все девушки, как испуганное стадо,
толпясь и толкая друг друга в узком коридоре, голося и давясь истерическими
рыданиями, кинулись бежать.
На крики пришел доктор... Именно, пришел, а не прибежал. Увидев, в чем
дело, он не удивился и не взволновался: за свою практику городского врача он
насмотрелся таких вещей, что уже совсем одеревенел и окаменел к человеческим
страданиям, ранам и смерти. Он приказал Симеону приподнять немного вверх
труп Женьки и сам, забравшись на сиденье, перерезал шнурок. Для проформы он
приказал отнести Женьку в ее бывшую комнату и пробовал при помощи того же
Симеона произвести искусственное дыхание, но минут через пять махнул рукой,
поправил свое скривившееся на носу пенсне и сказал:
- Позовите полицию составить протокол,
Опять пришел Кербеш, опять долго шептался с хозяйкой в ее маленьком
кабинетике и опять захрустел в кармане новой сторублевкой.
Протокол был составлен в пять минут, и Женьку, такую же полуголую,
какой она повесилась, отвезли в наемной телеге в анатомический театр, окутав
и прикрыв ее двумя рогожами.
Эмма Эдуардовна первая нашла записку, которую оставила Женька у себя на
ночном столике. На листке, вырванном из приходо-расходной книжки,
обязательной для каждой проститутки, карандашом, наивным круглым детским
почерком, по которому, однако, можно было судить, что руки самоубийцы не
дрожали в последние минуты, было написано:
"В смерти моей прошу никого не винить. Умираю оттого, что заразилась, и
еще оттого, что все люди подлецы и что жить очень гадко. Как разделить мои
вещи, об этом знает Тамара. Я ей сказала подробно".
Эмма Эдуардовна обернулась назад к Тамаре, которая в числе других
девушек была здесь же, и с глазами, полными холодной зеленой ненависти,
прошипела:
- Так ты знала, подлая, что она собиралась сделать?.. Знала, гадина?..
Знала и не сказала?..
Она уже замахнулась, чтобы, по своему обыкновению, жестко и расчетливо
ударить Тамару, но вдруг
так и остановилась с разинутым ртом и с широко раскрывшимися глазами.
Она точно в первый раз увидела Тамару, которая глядела на нее твердым,
гневным, непереносимо-презрительным взглядом и медленно, медленно подымала
снизу и, наконец, подняла в уровень с лицом экономки маленький, блестящий
белым металлом предмет.
VI
В тот же день вечером совершилось в доме Анны Марковны очень важное
событие: все учреждение- с землей и с домом, с живым и мертвым инвентарем и
со всеми человеческими душами - перешло в руки Эммы Эдуардовны.
Об этом уже давно поговаривали в заведении, но, когда слухи так
неожиданно, тотчас же после смерти Женьки, превратились в явь, девицы долго
не могли прийти в себя от изумления и страха. Они хорошо знали, испытав на
себе власть немки, ее жестокий, неумолимый педантизм, ее жадность,
высокомерие и, наконец, ее извращенную, требовательную, отвратительную
любовь то к одной, то к другой фаворитке. Кроме того, ни для кого не было
тайной, что из шестидесяти тысяч, которые Эмма Эдуардовна должна была
уплатить прежней хозяйке за фирму и за имущество, треть принадлежала
Кербешу, который давно уже вел с толстой экономкой полудружеские,
полуделовые отношения. -От соединения двух таких