горняшке какой-нибудь! А то на перчатки себе прибереги, суслик!
- Да что же вы ругаетесь! - бурчал Петров, не поднимая глаз. - Ведь я
вас не ругаю. Зачем же вы первая ругаетесь? Я имею полное право поступать,
как я хочу. Но я провел с вами время, и возьмите себе. А насильно я не хочу.
И с твоей стороны, Гладышев... то бишь. Солитеров, совсем это нехорошо. Я
думал, она порядочная девушка, а она все лезет целоваться и бог знает что
делает...
Тамара, несмотря на свою злость, расхохоталась.
- Ах ты, глупыш, глупыш! Ну, не сердись - возьму я твои деньги. Только
смотри: сегодня же вечером пожалеешь, плакать будешь. Ну не сердись, не
сердись, ангел, давай помиримся. Протяни мне руку,. как я тебе.
- Идем, Керковиус, - сказал Гладышев. - До . свидания, Тамара!
Тамара опустила деньги, по привычке всех проституток, в чулок и пошла
проводить мальчиков.
Еще в то время, когда они проходили коридором, Гладышева поразила
странная, молчаливая, напряженная суета в зале, топот ног к какие-то
заглушенные, вполголоса, быстрые разговоры.
Около того места, где они только что сидели под картиной, собрались все
обитатели дома Анны Марковны и несколько посторонних людей. Они стояли
тесной кучкой, наклонившись вниз. Коля с любопытством подошел и,
протиснувшись немного, заглянул между головами: на полу, боком, как-то
неестественно скорчившись, лежал Ванька-Встанька. Лицо у него было синее,
почти черное. Он не двигался и лежал странно маленький, съежившись, с
согнутыми ногами. Одна рука была у него поджата под грудь, а другая откинута
назад.
- Что с ним? - спросил испуганно Гладышев. Ему ответила Нюрка,
заговорив быстрым, прерывающимся шепотом:
- Ванька-Встанька только что пришел сюда... Отдал Маньке конфеты, а
потом стал нам загадывать армянские загадки... "Синего цвета, висит в
гостиной и свистит..." Мы никак не могли угадать, а он говорит: "Селедка"...
Вдруг засмеялся, закашлялся и начал валиться на бок, а потом - хлоп на землю
и не движется... Послали за полицией... Господи, вот страсть-то какая!..
Ужасно я боюсь упокойников!..
- Подожди! - остановил ее Гладышев. - Надо пощупать лоб: может быть,
еще жив...
Он сунулся было вперед, но пальцы Симеона, точно железные клещи,
схватили его выше локтя и оттащили назад.
- Нечего, нечего разглядывать, - сурово приказал Симеон, - идите-ка,
панычи, вон отсюда! Не место вам здесь: придет полиция, позовет вас в
свидетели, - тогда вас из военной гимназии-киш, к чертовой матери! Идите-ка
подобру-поздорову!
Он проводил их до передней, сунул им в руки шинели и прибавил еще более
строго:
-Ну, теперь-гэть бегом!.. Живо! Чтобы духу вашего не было! А другой раз
придете, так и вовсе не пустю. Тоже - умницы! Дали старому псу на водку, -
вот и околел.
- Ну, ты не больно-то! - ершом налетел на него Гладышев.
- Что не больно?.. - закричал вдруг бешено Симеон, и его черные
безбровые и безресницые глаза сделались такими страшными, что кадеты
отшатнулись. - Я тебя так съезжу по сусалам, что ты папу-маму говорить
разучишься! Ноги из заду выдерну. Ну, мигом! А то козырну по шее!
Мальчики спустились с лестницы.
В это время наверх поднимались двое мужчин в суконных картузах
набекрень, в пиджаках нараспашку, один в синей, другой в красной рубахах
навыпуск