И вот однажды - не то, что уговорили Гладышева, а, вернее, он сам
напросился поехать к Анне Марковне:
так слабо он сопротивлялся соблазну. Этот вечер он вспоминал всегда с
ужасом, с отвращением и смутно,
точно какой-то пьяный сон. С трудом вспоминал он, как для храбрости пил
он на извозчике отвратительно пахнувший настоящими постельными клопами ром,
как его мутило от этого пойла, как он вошел в большую залу, где огненными
колесами вертелись огни люстр в канделябров на стенах, где фантастическими
розовыми, синими, фиолетовыми пятнами двигались женщины в
ослепительно-пряным, победным блеском сверкала белизна, шей, грудей и рук.
Кто-то из товарищей прошептал одной из этих фантастических фигур что-то на
ухо. Она подбежала к Коле и сказала:
- Послушайте, хорошенький кадетик, товарищи вот говорят, что вы еще
невинный... Идем... Я тебя научу всему...
Фраза была сказана ласково, но эту фразу стены заведения Анны Марковны
слышали уже несколько тысяч раз. Дальше произошло то, что было настолько
трудно и больно вспоминать, что на половине воспоминаний Коля уставал и
усилием воли возвращал воображение к чему-нибудь другому. Он только помнил
смутно вращающиеся и расплывающиеся круги от света лампы, настойчивые
поцелуи, смущающие прикосновения, потом внезапную острую боль, от которой
хотелось и умереть в наслаждении, и закричать от ужаса, и потом он сам с
удивлением видел свои бледные, трясущиеся руки, которые никак не могли
застегнуть одежды.
Конечно, вое мужчины испытывали эту первоначальную tristia post coitus,
но эта великая нравственная боль, очень серьезная по своему значению и
глубине, весьма быстро проходит, оставаясь, однако, у большинства надолго,
иногда на всю жизнь, в виде скуки и неловкости после известных моментов. В
скором времени Коля свыкся с нею, осмелел, освоился с женщиной и очень
радовался тому, что когда он приходил в заведение, то все девушки, а раньше
всех Верка, кричат: .
- Женечка, твой любовник пришел! Приятно было, рассказывая об этом
товарищам, пощипывать воображаемый ус.
Ш
Было еще рано - часов девять августовского дождливого вечера.
Освещенная зала в доме Анны Марковны почти пустовала. Только у самых дверей
сидел, застенчиво и неуклюже поджав под стул ноги, молоденький телеграфный
чиновник и старался завести с толстомясой Катькой тот светский,
непринужденный разговор, который полагается в приличном обществе за
кадрилью, в антрактах между фигурами. Да длинноногий старый Ванька-Встанькя
блуждал по комнате, присаживаясь то к одной, то к другой девице и занимая их
своей складной болтовней.
Когда Коля Гладышев вошел в переднюю, то первая его узнала круглоглазая
Верка, одетая в свой обычный жокейский костюм. Она завертелась вокруг самой
себя, запрыгала, захлопала в ладоши и закричала:
- Женька, Женька, иди скорее, к тебе твой любовничек пришел. Кадетик...
Да хорошенький какой!
Но Женьки в. это время не было в зале: ее уже успел захватить толстый
обер-кондуктор.
Этот пожилой, степенный и величественный человек, тайный продавец
казенных свечей, был очень удобным гостем, потому что никогда не
задерживался в доме более сорока минут, боясь пропустить свой поезд, да и то
все время поглядывал на часы. Он за это время аккуратно выпивал четыре
бутылки пива и, ухо
напросился поехать к Анне Марковне:
так слабо он сопротивлялся соблазну. Этот вечер он вспоминал всегда с
ужасом, с отвращением и смутно,
точно какой-то пьяный сон. С трудом вспоминал он, как для храбрости пил
он на извозчике отвратительно пахнувший настоящими постельными клопами ром,
как его мутило от этого пойла, как он вошел в большую залу, где огненными
колесами вертелись огни люстр в канделябров на стенах, где фантастическими
розовыми, синими, фиолетовыми пятнами двигались женщины в
ослепительно-пряным, победным блеском сверкала белизна, шей, грудей и рук.
Кто-то из товарищей прошептал одной из этих фантастических фигур что-то на
ухо. Она подбежала к Коле и сказала:
- Послушайте, хорошенький кадетик, товарищи вот говорят, что вы еще
невинный... Идем... Я тебя научу всему...
Фраза была сказана ласково, но эту фразу стены заведения Анны Марковны
слышали уже несколько тысяч раз. Дальше произошло то, что было настолько
трудно и больно вспоминать, что на половине воспоминаний Коля уставал и
усилием воли возвращал воображение к чему-нибудь другому. Он только помнил
смутно вращающиеся и расплывающиеся круги от света лампы, настойчивые
поцелуи, смущающие прикосновения, потом внезапную острую боль, от которой
хотелось и умереть в наслаждении, и закричать от ужаса, и потом он сам с
удивлением видел свои бледные, трясущиеся руки, которые никак не могли
застегнуть одежды.
Конечно, вое мужчины испытывали эту первоначальную tristia post coitus,
но эта великая нравственная боль, очень серьезная по своему значению и
глубине, весьма быстро проходит, оставаясь, однако, у большинства надолго,
иногда на всю жизнь, в виде скуки и неловкости после известных моментов. В
скором времени Коля свыкся с нею, осмелел, освоился с женщиной и очень
радовался тому, что когда он приходил в заведение, то все девушки, а раньше
всех Верка, кричат: .
- Женечка, твой любовник пришел! Приятно было, рассказывая об этом
товарищам, пощипывать воображаемый ус.
Ш
Было еще рано - часов девять августовского дождливого вечера.
Освещенная зала в доме Анны Марковны почти пустовала. Только у самых дверей
сидел, застенчиво и неуклюже поджав под стул ноги, молоденький телеграфный
чиновник и старался завести с толстомясой Катькой тот светский,
непринужденный разговор, который полагается в приличном обществе за
кадрилью, в антрактах между фигурами. Да длинноногий старый Ванька-Встанькя
блуждал по комнате, присаживаясь то к одной, то к другой девице и занимая их
своей складной болтовней.
Когда Коля Гладышев вошел в переднюю, то первая его узнала круглоглазая
Верка, одетая в свой обычный жокейский костюм. Она завертелась вокруг самой
себя, запрыгала, захлопала в ладоши и закричала:
- Женька, Женька, иди скорее, к тебе твой любовничек пришел. Кадетик...
Да хорошенький какой!
Но Женьки в. это время не было в зале: ее уже успел захватить толстый
обер-кондуктор.
Этот пожилой, степенный и величественный человек, тайный продавец
казенных свечей, был очень удобным гостем, потому что никогда не
задерживался в доме более сорока минут, боясь пропустить свой поезд, да и то
все время поглядывал на часы. Он за это время аккуратно выпивал четыре
бутылки пива и, ухо