тские оболтусы - неземною страстью.
И разве он не видал, что каждый раз перед визитом благоухающего и
накрахмаленного Павла Эдуардовича, какого-то балбеса при каком-то
посольстве, с которым мама, в подражание модным петербургским прогулкам на
Стрелку, ездила на Днепр глядеть на то, как закатывается солнце на другой
стороне реки, в Черниговской губернии,-разве он не видел, как ходила мамина
грудь и как рдели ее щеки под пудрой, разве он не улавливал в эти моменты
много нового и странного, разве он не слышал ее голос, совсем чужой голос,
как бы актерский, нервно прерывающийся, беспощадно злой к семейным и
прислуге и вдруг нежный, как бархат, как зеленый луг под солнцем, когда
приходил Павел Эдуардович. Ах, если бы мы, люди, умудренные опытом, знали о
том, как много и даже чересчур много знают окружающие нас мальчуганы и
девчонки, о которых мы обыкновенно говорим:
- Ну, что стесняться Володи (или Пети, или Кати)?.. Ведь они маленькие.
Они ничего не понимают!..
Также не напрасно прошла для Гладышева и история его старшего брата,
который только что вышел из военного училища в один из видных гренадерских
полков и, находясь в отпуску до той поры, когда ему можно будет расправить
крылья, жил в двух отдельных комнатах в своей семье. В то время у них
служила горничная Нюша, которую иногда шутя называли синьорита Анита,
прелестная черноволосая девушка, которую, если бы переменять на ней костюмы,
можно было бы по наружности принять и за драматическую
актрису, и за принцессу крови, и за политическую деятельницу. Мать Коли
явно покровительствовала тому, что Колин брат полушутя, полусерьезно
увлекался этой девушкой. Конечно, у нее был один только святой материнский
расчет: если уже суждено Бореньке пасть, то пускай он отдаст свою чистоту,
свою невинность, свое первое физическое влечение не проститутке, не
потаскушке, не искательнице приключений, а чистой девушке. Конечно, ею
руководило только бескорыстное, безрассудное, истинно материнское чувство.
Коля в то время переживал эпоху льяносов, пампасов, апачей, следопытов и
вождя по имени "Черная Пантера" и, конечно, внимательно следил за романом
брата и делал свои, иногда чересчур верные, иногда фантастические
умозаключения. Через шесть месяцев он из-за двери был свидетелем, вернее,
слушателем возмутительной сцены. Генеральша, всегда такая приличная и
сдержанная, кричала в своем будуаре на синьориту Аниту, топала ногами и
ругалась извозчичьими словами: синьорита была беременна на пятом месяце.
Если бы она не плакала, то, вероятно, ей просто дали бы отступного и она
ушла бы благополучно, но она была влюблена в молодого паныча, ничего не
требовала, а только голосила, и потому ее удалили при помощи полиции.
В классе пятом-шестом многие из товарищей Коли уже вкусили от древа
познания зла. В эту пору у них в корпусе считалось особенным хвастливым
мужским шиком называть все сокровенные вещи своими именами. Аркаша Шкарин
заболел не опасной, но все-таки венерической болезнью, и он стал на целых
три месяца предметом поклонения всего старшего возраста (тогда еще не было
рот). Многие же посещали публичные дома, и, право, о своих кутежах они
рассказывали гораздо красивее и шире, чем гусары времен Дениса Давыдова. Эти
дебоши считались ими последней точкой молодечества и взрослости.
И разве он не видал, что каждый раз перед визитом благоухающего и
накрахмаленного Павла Эдуардовича, какого-то балбеса при каком-то
посольстве, с которым мама, в подражание модным петербургским прогулкам на
Стрелку, ездила на Днепр глядеть на то, как закатывается солнце на другой
стороне реки, в Черниговской губернии,-разве он не видел, как ходила мамина
грудь и как рдели ее щеки под пудрой, разве он не улавливал в эти моменты
много нового и странного, разве он не слышал ее голос, совсем чужой голос,
как бы актерский, нервно прерывающийся, беспощадно злой к семейным и
прислуге и вдруг нежный, как бархат, как зеленый луг под солнцем, когда
приходил Павел Эдуардович. Ах, если бы мы, люди, умудренные опытом, знали о
том, как много и даже чересчур много знают окружающие нас мальчуганы и
девчонки, о которых мы обыкновенно говорим:
- Ну, что стесняться Володи (или Пети, или Кати)?.. Ведь они маленькие.
Они ничего не понимают!..
Также не напрасно прошла для Гладышева и история его старшего брата,
который только что вышел из военного училища в один из видных гренадерских
полков и, находясь в отпуску до той поры, когда ему можно будет расправить
крылья, жил в двух отдельных комнатах в своей семье. В то время у них
служила горничная Нюша, которую иногда шутя называли синьорита Анита,
прелестная черноволосая девушка, которую, если бы переменять на ней костюмы,
можно было бы по наружности принять и за драматическую
актрису, и за принцессу крови, и за политическую деятельницу. Мать Коли
явно покровительствовала тому, что Колин брат полушутя, полусерьезно
увлекался этой девушкой. Конечно, у нее был один только святой материнский
расчет: если уже суждено Бореньке пасть, то пускай он отдаст свою чистоту,
свою невинность, свое первое физическое влечение не проститутке, не
потаскушке, не искательнице приключений, а чистой девушке. Конечно, ею
руководило только бескорыстное, безрассудное, истинно материнское чувство.
Коля в то время переживал эпоху льяносов, пампасов, апачей, следопытов и
вождя по имени "Черная Пантера" и, конечно, внимательно следил за романом
брата и делал свои, иногда чересчур верные, иногда фантастические
умозаключения. Через шесть месяцев он из-за двери был свидетелем, вернее,
слушателем возмутительной сцены. Генеральша, всегда такая приличная и
сдержанная, кричала в своем будуаре на синьориту Аниту, топала ногами и
ругалась извозчичьими словами: синьорита была беременна на пятом месяце.
Если бы она не плакала, то, вероятно, ей просто дали бы отступного и она
ушла бы благополучно, но она была влюблена в молодого паныча, ничего не
требовала, а только голосила, и потому ее удалили при помощи полиции.
В классе пятом-шестом многие из товарищей Коли уже вкусили от древа
познания зла. В эту пору у них в корпусе считалось особенным хвастливым
мужским шиком называть все сокровенные вещи своими именами. Аркаша Шкарин
заболел не опасной, но все-таки венерической болезнью, и он стал на целых
три месяца предметом поклонения всего старшего возраста (тогда еще не было
рот). Многие же посещали публичные дома, и, право, о своих кутежах они
рассказывали гораздо красивее и шире, чем гусары времен Дениса Давыдова. Эти
дебоши считались ими последней точкой молодечества и взрослости.