ые
лишения и страдания, равные пытке, но зато эти люди теряются от
высокомерности швейцара, съеживаются от окрика прачки, а в полицейский
участок входят с томительной и робкой тоской. Вот именно таким-то и был
Лихонин. На следующий день (вчера было нельзя из-за праздника и позднего
времени), проснувшись очень рано и вспомнив о том, что ему нужно ехать
хлопотать о Любкином паспорте, он почувствовал себя так же скверно, как в
былое время, когда еще гимназистом шел на экзамен, зная, что наверное
провалится. У него болела голова, а руки и ноги казались какими-то чужими,
ненужными, к тому же на улице с утра шел мелкий и точно грязный дождь.
"Всегда вот, когда предстоит какая-нибудь неприятность, непременно идет
дождь", - думал Лихонин, медленно одеваясь.
До Ямской улицы от него было не особенно далеко, не более версты. Он
вообще нередко бывал в этих местах, но никогда ему не приходилось идти туда
днем, и по дороге ему все казалось, что каждый встречный, каждый извозчик .и
городовой смотрят на него с любопытством, с укором или с пренебрежением,
точно угадывая цель его путешествия. Как v всегда это бывает в ненастное
мутное утро, все попадавшиеся ему на глаза лица казались бледными,
некрасивыми, с уродливо подчеркнутыми недостатками. Десятки раз он воображал
себе все, что он скажет сначала в доме, а потом в полиции, и каждый раз у
него выходило по-иному. Сердясь на самого себя за эту преждевременную
репетицию, он иногда останавливал себя:
- Ах! Не надо думать, не надо предполагать, что скажешь. Всегда гораздо
лучше выходит, когда это делается сразу...
И сейчас же опять в голове у него начинались воображаемые диалоги:
- Вы не имеете права удерживать девушку против ее желания.
- Да, но пускай она сама заявит о своем уходе.
- Я действую по ее поручению.
- Хорошо, но чем вы это можете доказать? - И опять он мысленно обрывал
сам себя.
Начался городской выгон, на котором паслись коровы, дощатый тротуар
вдоль забора, шаткие мостики через ручейки и канавы. Потом он свернул на
Ямскую. В доме Анны Марковны все окна были закрыты ставнями с вырезными
посредине отверстиями в форме сердец. Также были закрыты и все остальные
дома безлюдной улицы, опустевшей точно после моровой язвы. Со стесненным
сердцем Лихонин потянул рукоятку звонка.
На звонок отворила горничная, босая, с подтыканным подолом, с мокрой
тряпкой в руке, с лицом, полосатым от грязи, - она только что мыла пол.
- Мне бы Женьку, - попросил Лихонин несмело.
- Так что барышня Женя занята с гостем. Еще нe просыпались.
- Ну, тогда Тамару. Горничная посмотрела на него недоверчиво.
- Барышня Тамара - не знаю... Кажется, тоже занята. Да вы как, с
визитом или что?
- Ах, не все ли равно. Ну, скажем, с визитом.
- Не знаю. Пойду погляжу. Подождите. Она ушла, оставив Лихонина в
полутемной зале. Голубые пыльные столбы, исходившие из отверстии в ставнях,
пронизывали прямо и вкось тяжелый сумрак. Безобразными пятнами выступали из
серой мути раскрашенная мебель и слащавые олеографии на стенах. Пахло
вчерашним табаком, сыростью, кислятиной и еще чем-то особенным,
неопределенным, нежилым, чем всегда пахнут" по утрам помещения, в которых
живут только временно: пустые театры, танцевальные залы, аудитории. Далеко в
городе прерывисто дребезжал
лишения и страдания, равные пытке, но зато эти люди теряются от
высокомерности швейцара, съеживаются от окрика прачки, а в полицейский
участок входят с томительной и робкой тоской. Вот именно таким-то и был
Лихонин. На следующий день (вчера было нельзя из-за праздника и позднего
времени), проснувшись очень рано и вспомнив о том, что ему нужно ехать
хлопотать о Любкином паспорте, он почувствовал себя так же скверно, как в
былое время, когда еще гимназистом шел на экзамен, зная, что наверное
провалится. У него болела голова, а руки и ноги казались какими-то чужими,
ненужными, к тому же на улице с утра шел мелкий и точно грязный дождь.
"Всегда вот, когда предстоит какая-нибудь неприятность, непременно идет
дождь", - думал Лихонин, медленно одеваясь.
До Ямской улицы от него было не особенно далеко, не более версты. Он
вообще нередко бывал в этих местах, но никогда ему не приходилось идти туда
днем, и по дороге ему все казалось, что каждый встречный, каждый извозчик .и
городовой смотрят на него с любопытством, с укором или с пренебрежением,
точно угадывая цель его путешествия. Как v всегда это бывает в ненастное
мутное утро, все попадавшиеся ему на глаза лица казались бледными,
некрасивыми, с уродливо подчеркнутыми недостатками. Десятки раз он воображал
себе все, что он скажет сначала в доме, а потом в полиции, и каждый раз у
него выходило по-иному. Сердясь на самого себя за эту преждевременную
репетицию, он иногда останавливал себя:
- Ах! Не надо думать, не надо предполагать, что скажешь. Всегда гораздо
лучше выходит, когда это делается сразу...
И сейчас же опять в голове у него начинались воображаемые диалоги:
- Вы не имеете права удерживать девушку против ее желания.
- Да, но пускай она сама заявит о своем уходе.
- Я действую по ее поручению.
- Хорошо, но чем вы это можете доказать? - И опять он мысленно обрывал
сам себя.
Начался городской выгон, на котором паслись коровы, дощатый тротуар
вдоль забора, шаткие мостики через ручейки и канавы. Потом он свернул на
Ямскую. В доме Анны Марковны все окна были закрыты ставнями с вырезными
посредине отверстиями в форме сердец. Также были закрыты и все остальные
дома безлюдной улицы, опустевшей точно после моровой язвы. Со стесненным
сердцем Лихонин потянул рукоятку звонка.
На звонок отворила горничная, босая, с подтыканным подолом, с мокрой
тряпкой в руке, с лицом, полосатым от грязи, - она только что мыла пол.
- Мне бы Женьку, - попросил Лихонин несмело.
- Так что барышня Женя занята с гостем. Еще нe просыпались.
- Ну, тогда Тамару. Горничная посмотрела на него недоверчиво.
- Барышня Тамара - не знаю... Кажется, тоже занята. Да вы как, с
визитом или что?
- Ах, не все ли равно. Ну, скажем, с визитом.
- Не знаю. Пойду погляжу. Подождите. Она ушла, оставив Лихонина в
полутемной зале. Голубые пыльные столбы, исходившие из отверстии в ставнях,
пронизывали прямо и вкось тяжелый сумрак. Безобразными пятнами выступали из
серой мути раскрашенная мебель и слащавые олеографии на стенах. Пахло
вчерашним табаком, сыростью, кислятиной и еще чем-то особенным,
неопределенным, нежилым, чем всегда пахнут" по утрам помещения, в которых
живут только временно: пустые театры, танцевальные залы, аудитории. Далеко в
городе прерывисто дребезжал