оих дурацких выходках. Я до сих пор считал
тебя за человека с совестью и с чувством. Еще одна неуместная острота, и я
переменю о тебе мнение, и знай, что это навсегда,
- Да я же ничего... Я же, право... Зачем кирпичиться, душа мой? Тебе не
нравится, что я веселый человек, ну, замолчу. Давай твою руку, Лихонии,
выпьем!
- Ну, ладно, отвяжись. Будь здоров! Только не веди себя мальчишкой,
барашек осетинский. Ну, так я продолжаю, господа. Если мы не отыщем ничего,
что удовлетворяло бы справедливому мнению Симановского о достоинстве
независимого, ничем не поддержанного труда, тогда я все-таки остаюсь при
моей системе: учить Любу чему можно, водить в театр, на выставки, на
популярные лекции, в музеи, читать вслух, доставлять ей возможность слушать
музыку, конечно, понятную. Одному мне, понятно, не справиться со всем этим.
Жду от вас помощи, а там что бог даст.
- Что же,-сказал Симановский,-дело новое, незатасканное, и как знать,
чего не знаешь, - может быть, вы, Лихонин, сделаетесь настоящим духовным
отцом хорошего человека. Я тоже предлагаю свои услуги.
- И я! И я!-поддержали другие двое, и тут же, не выходя из-за стола,
четверо студентов выработали очень широкую и очень диковинную программу
образования и просвещения Любки.
Соловьев взял на себя обучить девушку грамматике и письму. Чтобы не
утомлять ее скучными уроками и в награду за ее успехи, он будет читать ей
вслух доступную художественную беллетристику, русскую и иностранную. Лихонин
оставил за собою преподавание арифметики, географии и истории.
Князь же сказал простосердечно, без обычной шутливости на этот раз:
- Я, дети мои, ничего не знаю, а что и знаю, то-очень плохо. Но я ей
буду читать замечательное произведение великого грузинского поэта Руставели
и переводить строчка за строчкой. Признаюсь вам, что я никакой педагог: я
пробовал быть репетитором, но меня вежливо выгоняли после второго же урока.
Однако никто лучше меня не сумеет научить играть на гитаре, мандолине и
зурне.
Нижерадзе говорил совершенно серьезно, и поэтому Лихонин с Соловьевым
добродушно рассмеялись, но совсем неожиданно, ко всеобщему удивлению, его
поддержал Симановский.
- Князь говорит дело. Умение владеть инструментом во всяком случае
повышает эстетический вкус, да и в жизни иногда бывает подспорьем. Я же, с
своей стороны, господа... я предлагаю читать с молодой особой "Капитал"
Маркса и историю человеческой культуры. А кроме того, проходить с ней физику
и химию.
Если бы не обычный авторитет Симановского и не важность, с которой он
говорил, то остальные трое расхохотались бы ему в лицо. Они только поглядели
на него выпученными глазами.
- Ну да, - продолжал невозмутимо Симановский, - я покажу ей целый ряд
возможных произвести дома химических и физических опытов, которые всегда
занимательны и полезны для ума и искореняют предрассудки. Попутно я объясню
ей кое-что о строении мира, о свойствах материи. Что же касается до Карла
Маркса, то помните, что великие книги одинаково доступны пониманию и ученого
и неграмотного крестьянина, лишь бы было понятно изложено. А всякая великая
мысль проста.
Лихонин нашел Любку на условленном месте, на бульварной скамеечке. Она
очень неохотно шла с ним домой. Как и предполагал Лихонин, ее, давно
отвыкшую от будничной, суровой и обильной всякими неприятностями
тебя за человека с совестью и с чувством. Еще одна неуместная острота, и я
переменю о тебе мнение, и знай, что это навсегда,
- Да я же ничего... Я же, право... Зачем кирпичиться, душа мой? Тебе не
нравится, что я веселый человек, ну, замолчу. Давай твою руку, Лихонии,
выпьем!
- Ну, ладно, отвяжись. Будь здоров! Только не веди себя мальчишкой,
барашек осетинский. Ну, так я продолжаю, господа. Если мы не отыщем ничего,
что удовлетворяло бы справедливому мнению Симановского о достоинстве
независимого, ничем не поддержанного труда, тогда я все-таки остаюсь при
моей системе: учить Любу чему можно, водить в театр, на выставки, на
популярные лекции, в музеи, читать вслух, доставлять ей возможность слушать
музыку, конечно, понятную. Одному мне, понятно, не справиться со всем этим.
Жду от вас помощи, а там что бог даст.
- Что же,-сказал Симановский,-дело новое, незатасканное, и как знать,
чего не знаешь, - может быть, вы, Лихонин, сделаетесь настоящим духовным
отцом хорошего человека. Я тоже предлагаю свои услуги.
- И я! И я!-поддержали другие двое, и тут же, не выходя из-за стола,
четверо студентов выработали очень широкую и очень диковинную программу
образования и просвещения Любки.
Соловьев взял на себя обучить девушку грамматике и письму. Чтобы не
утомлять ее скучными уроками и в награду за ее успехи, он будет читать ей
вслух доступную художественную беллетристику, русскую и иностранную. Лихонин
оставил за собою преподавание арифметики, географии и истории.
Князь же сказал простосердечно, без обычной шутливости на этот раз:
- Я, дети мои, ничего не знаю, а что и знаю, то-очень плохо. Но я ей
буду читать замечательное произведение великого грузинского поэта Руставели
и переводить строчка за строчкой. Признаюсь вам, что я никакой педагог: я
пробовал быть репетитором, но меня вежливо выгоняли после второго же урока.
Однако никто лучше меня не сумеет научить играть на гитаре, мандолине и
зурне.
Нижерадзе говорил совершенно серьезно, и поэтому Лихонин с Соловьевым
добродушно рассмеялись, но совсем неожиданно, ко всеобщему удивлению, его
поддержал Симановский.
- Князь говорит дело. Умение владеть инструментом во всяком случае
повышает эстетический вкус, да и в жизни иногда бывает подспорьем. Я же, с
своей стороны, господа... я предлагаю читать с молодой особой "Капитал"
Маркса и историю человеческой культуры. А кроме того, проходить с ней физику
и химию.
Если бы не обычный авторитет Симановского и не важность, с которой он
говорил, то остальные трое расхохотались бы ему в лицо. Они только поглядели
на него выпученными глазами.
- Ну да, - продолжал невозмутимо Симановский, - я покажу ей целый ряд
возможных произвести дома химических и физических опытов, которые всегда
занимательны и полезны для ума и искореняют предрассудки. Попутно я объясню
ей кое-что о строении мира, о свойствах материи. Что же касается до Карла
Маркса, то помните, что великие книги одинаково доступны пониманию и ученого
и неграмотного крестьянина, лишь бы было понятно изложено. А всякая великая
мысль проста.
Лихонин нашел Любку на условленном месте, на бульварной скамеечке. Она
очень неохотно шла с ним домой. Как и предполагал Лихонин, ее, давно
отвыкшую от будничной, суровой и обильной всякими неприятностями